Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Скажите, молодой человек, – не выдержал командир 2-го Уфимского корпуса генерал-лейтенант Люпов, кипевший от возмущения, – а в каком вы, с позволения сказать, чине?

– Отставной старший унтер-офицер, – спокойно ответил Николай!

– Браво, господа! Яйца учат курицу! Нижний чин втолковывает генералам, как надо воевать! Браво!

«А я помолчу, – подумал Болдырев, – сейчас государыня отсыплет Сергею Николаевичу за нижнего чина. Тем более что в этом что-то есть! М-да, только вот Мезенцева я не узнаю. Какой-то он незнакомый, уверенный в себе, что ли? Нет, он и раньше был не дурак, это я помню, грамотный, я бы даже сказал начитанный для рядового солдата, умел читать карту, память хорошая, внимательный. Но сейчас он какой-то другой. Или близость с императрицей так подействовала? Черт его знает, прости, Господи!

Императрица тем временем повернулась к Люпову.

– Нижних чинов больше нет, – отчеканила она ледяным голосом, – и вообще, что плохого в том, что человек что-то предложил. Вот у вас, Сергей Николаевич, есть предложения, как ускорить наступление? Нет! Тогда что вы, собственно, возмущаетесь?

– Я поддержу Марию Николаевну, – сказал Пепеляев, – в предложении господина Мезенцева есть рациональное зерно. В моем корпусе лыжи активно используются, но для решения тактических задач на уровне взвода, максимум роты. До батальонов мы пока не дошли, но можно попробовать.

– Но так никто не делал, – воскликнул Ханжин.

– Война была другая, Михаил Васильевич – возразил ему Щепихин, – позиционная, а сейчас у нас нет сплошной линии фронта, и маневренные группы в виде лыжных батальонов могут прийтись кстати.

– Я бы, господа, со вниманием отнесся к предложению Николая Мезенцева, – генерал Болдырев погладил свою бородку и продолжил: – Он такой же фронтовик, как и все мы, отличный разведчик и храбрый солдат. Мой сослуживец по 30-му Полтавскому полку. Между прочим, Сергей Николаевич, он кавалер трех Георгиевских крестов. Уже одно это требует уважительного к нему отношения.

Флуг, не вмешивавшийся в обсуждение, заметил, каким благодарным взглядом одарила императрица Болдырева после этих слов.

«Василий Георгиевич нашел способ подлизнуться, а впрочем, парень-то прав, в нашем случае все способы хороши, лишь бы вели к победе», – подумал командующий, а вслух сказал:

– Будем формировать! Павел Павлович, начнем с вашей группы. Для вас сейчас это наиболее актуально. Для начала поставьте на лыжи по два батальона в каждом корпусе. Опробуйте в деле, по результатам будем принимать дальнейшее решение. А вам спасибо, молодой человек! Порой действительно бывает так, что хорошие идеи приходят со стороны.

Совещание продолжалось еще больше двух часов. К его окончанию Маша еле держалась на ногах, но терпела. Автомобиль подъехал прямо к вагону, и Николай вынул из него совершенно обессилевшую девушку, на руках занес ее внутрь и сдал на руки фрейлинам и Теглевой, а сам вышел из вагона подышать воздухом и покурить. На оцепленном казаками перроне он увидел Деллинсгаузена и Волкова. Оба курили.

– Господа, объясните, – усмехнувшись, поинтересовался Николай, – офицерам курить на улице вроде бы нельзя. Моветон-с!

– Нельзя, – рассмеялся Деллинсгаузен, – но, как вы говорите, если очень хочется, то можно!

– Дурость все это, – сердито буркнул Волков.

– Кстати, Николай Александрович, – обратился Николай к Деллинсгаузену, – вы были все время в буфете, как там, Катюху офицеры не обижали?

– Катерину Петровну? – Деллинсгаузен давился от смеха, стараясь не обидеть Николая. – Да вы что, в небезопасности были господа офицеры. Катерина Петровна вела прицельный обстрел своими чудесными глазками и благосклонно внимала шквалу комплиментов, обрушившемуся на нее. При этом мило поддакивала, когда нужно смеялась колокольчиком, и вообще за время совещания стала любимицей всего штаба фронта!

– Катюха? – Николай обалдело уставился на подполковника.

– Ну, это для вас она Катюха, – вторя Деллинсгаузену, захохотал Волков, – а барон представил ее обществу со всем вежеством, как фрейлину государыни и графиню! Впрочем, все это вполне соответствует действительности. А вот то, что Катерина Петровна с успехом усвоила уроки баронессы фон Буксгевден, это факт!

«Да, – подумал Николай, – воистину пути Господни неисповедимы! Кто мог представить еще полгода назад, что крестьянская девка станет графиней и будет разбивать сердца… Андрея жалко. Хотя, почему жалко, Катюха его любит, а если Катюха кого-то любит, то это навсегда, кранты, так что с Андреем все будет в порядке!»

Когда Николай вернулся в вагон, его встретила Катюха с серым от усталости лицом – видно, непростое это дело, блистать и разбивать сердца!

– Иди, Коля, она зовет тебя, – Катюха мазнула губами брата по щеке.

Маша сидела на уже застеленном бельем диване в своей спальне. Босая, в розовом махровом халате, с замотанными полотенцем волосами.

«Не иначе Катюха постаралась», – подумал Николай.

– Коля, я все правильно сделала? – пробормотала Маша, уже клюя носом.

– Тебе ножки помассировать? – спросил Николай, игнорируя ее вопрос.

– Да, – прошептала она.

Николай наполнил горячей водой таз и опустил в него Машины ноги. Подождав немного, он начал разминать пальчик за пальчиком, не забывая при этом их целовать. Маша тихонько поскуливала. Закончив с пальцами, Николай стал целовать ее ноги все выше и выше. Когда он добрался до внутренних частей бедер, Маша, тяжело дыша от возбуждения, прошептала:

– Коленька, что ты делаешь, могут же войти!

– Никто не войдет, там Катюха, – ответил Николай, раздвигая полы халата. Маша больше ничего не говорила, не возражала и не сопротивлялась. Она просто плыла по течению. Когда губы мужа прижались к ее губам, она низко утробно застонала, судорожно руками прижимая его к себе. Когда оргазм накрыл ее, Николай едва не задохнулся, так сильно она сжала ногами его голову.

– Коленька, Коля, родной мой, – всхлипывала Маша, слезы текли по ее щекам.

– Давай спать, моя девочка, – прошептал Николай, укладывая Машу в постель и накрывая ее одеялом, – сегодня был тяжелый день, тебе надо отдохнуть.

Спустя несколько минут он и сам вытянулся на полке в своей каморке, все еще ощущая на губах вкус любимой женщины.

Ни он, ни Маша даже не предполагали, что следующий день готовит им испытания, по сравнению с которыми все волнения дня минувшего покажутся пустяками.

XVIII

За завтраком, а в поездке Маша окончательно перешла на привычный Николаю ритм жизни – завтрак утром, обед днем, а ужин вечером, разве что обед все же совмещался с ужином, а утренний чай с выпечкой, которую мастерски пекли царские повара, сместился на время ланча, обсуждалась программа дня. Маша высказала свое желание посетить госпитали, учебные заведения и Ново-Тихвинский женский монастырь. Присутствовавший за завтраком отец Серафим полностью поддержал ее планы. Впрочем, быстро выяснилось, что планы и реальность далеко не всегда совпадают.

Сначала дежурный офицер