Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

class="p1">– Сделаем так. Сейчас никому ни слова, все приказы завтра. Выехать надо затемно, чтобы в Коптяках быть к полудню. Утром поручите казакам взять у нового вокзала розвальни…

– Почему не возок? В возке же удобнее!

– Да, и сразу видно, что кто-то едет. А по розвальням и не скажешь людей везут или груз. Сено посвежее, сверху тулупы развернуть и тулупами же укрыть. Править буду я. Конвой – два десятка.

– Почему не полусотня? – удивился Волков.

– Где вы видели, Вячеслав Иванович, чтобы полусотня сопровождала одни розвальни? Да и в Коптяках полусотню не разместить.

– Вы считаете, что придется ночевать? – Деллинсгаузен закурил вторую папиросу.

– Конечно! Засветло не успеем вернуться. Полагаю, что по дороге туда никаких происшествий не будет. Если кто-то что-то задумал, то просто не успеет среагировать, а вот на обратной… Поэтому, Вячеслав Иванович, – Николай повернулся к Волкову, – вы не поедете.

– Как не поеду? – возмутился Волков.

– Полковник при двадцати казаках только внимание привлечет. Вы нас встречать будете, выведете на дорогу оренбургскую сотню, городовых казаков возьмите, патрули на улицах можно усилить, возьмите чехов или горных стрелков.

– Николай, а вы не перебарщиваете с безопасностью? – спросил Деллинсгаузен с сомнением в голосе.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – усмехнулся Николай.

– Я поеду с вами, – Деллинсгаузен отшвырнул папиросу.

– Не возражаю, только полушубок без погон наденьте и папаху казачью, чтобы не выделяться.

– Видимо, государыня возьмет с собой Катерину Петровну, – заметил Волков, – вряд ли она лишит ее возможности повидаться с семьей.

Николай кивнул, соглашаясь.

– Все, господа, главное сейчас – никому ни слова, все завтра! А теперь спать! – сказал он и полез в вагон.

XIX

Выехали, как и хотел Николай, еще затемно. Казаки, проинструктированные Волковым, действовали быстро и тихо. У нового вокзала реквизировали розвальни с некоторым подобием спинки, выстлали их свежим сеном и набросали сверху тулупов.

Когда Маша в шубке и платке в сопровождении Кати спустилась на перрон, она с удивлением уставилась на розвальни.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Розвальни, – ответил Николай.

– Мы на этом поедем?

– Да, на этом, – зло сказал Николай и тихо добавил: – Хватит умничать!

Он посмотрел на ботинки девушек и в растерянности развел руками.

– Замерзнут, – констатировал стоявший рядом Волков, и обратился к уряднику: – Найти валенки, размером побольше.

Валенки нашлись, и Николай, взяв Машу под мышки, просто поставил ее в валенки, прямо вместе с ботинками. Катюха в свои валенки залезла сама. Николай и Волков уложили девушек в розвальни и укрыли сверху несколькими тулупами. Волков набросил тулуп на плечи Николаю.

– Парка тут не поможет, – пояснил он, – замерзнешь.

Мороз действительно был крепок.

«Градусов двадцать, не меньше, – подумал Николай, легонько хлопая лошадь вожжами, – хорошо, что ветра нет».

Светать начало, когда отряд миновал Верх-Исетский заводской поселок. Через полверсты проехали железную дорогу Екатеринбург – Пермь – главный ход Транссиба и по обеим сторонам дороги пошел лес. Ветра почти не было, сыпал небольшой снежок, покрывая белой паутиной тулупы и полушубки казаков. Николай мысленно поблагодарил Волкова за то, что старшим над казаками он назначил урядника Курганова. Старый казак боготворил молодую государыню и все распоряжения Николая – ближнего к царице человека – воспринимал с пониманием, донося его мысли до казаков.

Лошадь Николай не гнал – все-таки путь до Коптяков неблизкий. Отпустив поводья, он дал возможность животному выбрать более подходящий ритм, и сейчас лошадка трусила потихоньку, не быстро, но и не медленно. По мягкому снегу сани шли ходко, немного колыхаясь на неровностях. Заснеженный лес, хорошо знакомый Николаю, стоял вдоль дороги стеной. Прежде он никаких особых эмоций у него не вызывал, но сейчас заметенные снегом исполины вызывали у него тревогу. Впрочем, сегодня он не ждал никаких осложнений на этой дороге, а вот завтра…

«Я, наверное, действительно параноик, – подумал Николай, – впрочем, если бы все они, тот же Волков и Деллинсгаузен, знали хоть треть того, что знаю я о покушениях на первых лиц государств, то сошли бы с ума. Сегодня просто никто не успеет среагировать, а вот завтра, узнав, куда уехала государыня, а узнать можно – люди есть люди, посадить в кустах человека с винтовкой вполне возможно. И не убить тут главное, а пугануть, так, чтобы жизнь медом не казалась».

Мысли роились, мешая друг другу, дорога убаюкивала, и Николай начал клевать носом. Однако тут ему в голову пришла мысль об англичанах и как-то сразу взбодрила. Действительно, позавчера в штабе фронта были Уорд и Камерон, а вчера их не было. Но какой-то человек в английской форме точно был, правда, вроде бы без знаков различия. Николай махнул рукой Деллинсгаузену.

– Что случилось, Николай? – спросил тот, подъехав.

– Николай Александрович, вы не знаете, что за англичанин был вчера в доме Ипатьева и окружном суде?

– Знаю, Вильтон, газетчик английский.

Николай задумался. Про английского журналиста Роберта Вильтона он читал в той, другой своей жизни. Англичанин работал на русском фронте в германскую, безвылазно сидел в Сибири и в Гражданскую войну. Активно участвовал во всех расследованиях по царскому делу. Особенно близко сошелся со следователем Соколовым. Человек смелый и решительный. За личную храбрость был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. Написал две книги: «Агония России» и «Последние дни Романовых».

«Надо бы попробовать с его помощью подкинуть англичанам какую-нибудь дезу, а то к Уорду и Камерону мне подойти трудно. Господа офицеры, хоть и вполне вежливы, но дистанцию с бывшим унтером держат. Просто так не поболтаешь. А Вильтон, как и всякий журналист, вполне демократичен, общается со всеми. Надо будет обмозговать это дело с Познанским».

Николай вздохнул, набирая в легкие кристально чистого морозного воздуха, и оглянулся посмотреть, что там делается в санях. Это оказалось непросто, пришлось вывернуться, чтобы заглянуть под тулупы. Все было так, как он и предполагал, – пригревшись, девушки заснули.

До Коптяков добрались еще до полудня. Деревня жила своей размеренной жизнью. Бабы о чем-то судачили у колодца, где-то позванивала пила, должно быть пилили дрова, детишки с визгом и хохотом катались на санках с ледянки. Когда в этот замкнутый мирок влетели розвальни в окружении двух десятков вооруженных всадников, деревенские поначалу опешили. Ожили они только когда, проезжая мимо колодца, Николай весело крикнул:

– Здорово, бабоньки!

– Мать честная! – ахнула одна из баб. – Мезенцев! Кольша!

Бабы бросились врассыпную, а дети, наоборот, побросав свои игры, побежали вслед за конными.

Петр Иванович Мезенцев чистил снег перед воротами – за пару последних дней намело, не выйти и не выехать. Большой деревянной лопатой он сгребал снег в сторону. Верховых увидел сразу и подумал: «Кого еще нелегкая принесла?» Меж тем конные, в которых старый солдат сразу опознал