Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Вчера как-то не обратил внимания, да и темно было, а сейчас… Кто же это так все разукрасил?

– Это Аннушка, – кивнула Катюха на покрасневшую сестру.

– Я ей обещала, что она будет учиться в Академии художеств, – важно заявила Маша.

– Вот как, – подполковник задумался, – а вам сколько лет, мадемуазель?

– Пятнадцать, – вновь ответила за совершенно стушевавшуюся сестру Катюха.

– Вы грамотная?

– Да, два года училась, – вступила в разговор Пелагея Кузьминична.

– Беда, – вздохнул Деллинсгаузен, – значит, у вас за плечами один класс церковно-приходской школы! Этого недостаточно, хорошо бы хоть четыре класса гимназии.

– Что же делать? – растерянно спросила Маша.

– Мария Николаевна, а Клементьев Алексей Николаевич вам известен?

– Учитель рисования в Кадетском корпусе?

– В общем, да, – улыбнулся Деллинсгаузен, – но кроме того, он известный художник, ученик Ильи Репина, член правления общества художников и любителей изящных искусств Степного края и руководитель художественных курсов при нем.

– Вы полагаете, что он может…

– Конечно, может, – Деллинсгаузен всем своим видом демонстрировал крайнее удивление, – конечно, может. Может и на курсы принять мадемуазель Анну, и персонально с ней заниматься. А преподаватели Кадетского корпуса могли бы готовить ее по общеобразовательным дисциплинам. Если вы попросите генерала Нарбута, конечно.

– Я попрошу, – Маша сжала губы.

– Тогда мадемуазель Анну надо забирать в Омск.

– Мама дорогая! – охнула Аннушка, которая дальше Екатеринбурга отродясь никуда не ездила.

– Пожалуй, – согласилась Маша и обратилась к Анне: – Собирайся!

– Что же это, – воскликнула Пелагея Кузьминична, – вторую дочку у меня забираешь, царица?

– Пелагея Кузьминична, готовьтесь к тому, что я всех заберу. Крестьянского будущего у ваших дочерей не будет!

– Может, на обратном пути? – попытался отсрочить неизбежное Николай.

– Каким образом? А если мы через Челябинск поедем? – возразила Маша.

Началась суета, в которой в основном участвовали Пелагея Кузьминична и Катюха. Аннушка сидела в углу и ревела. Наконец, Маша не выдержала и хлопнула рукой по столу.

– А ну-ка, хватит! Вы что суетитесь? Катюха, соберите ее сейчас в дорогу до поезда добраться, а там ты ее переоденешь. У тебя тряпок больше, чем у меня! Найдете, что ей надеть до Омска, а там отведешь ее к Шаниной, там ее упакуют! А ты что ревешь? – повернулась она к Анне. – Ехать не хочешь?

– Хочу-у-у!

– Тогда в чем дело?

– Страшно-о-о!

– Чего страшного-то? С тобой Катюха будет, и Коля тебя в обиду не даст! Хватит реветь!

Аннушка, сообразив, что она действительно будет не одна, а с сестрой и братом, успокоилась и стала деятельно участвовать в сборах.

– Рисунки свои возьми, – посоветовал Николай.

Прощание было коротким. Пелагея Кузьминична посмотрела в глаза невестке и тихо сказала:

– Ты береги его, доченька, без тебя он пропадет!

Маша, не сводя со свекрови заполненных слезами глаз, обняла маленькую женщину и прошептала ей на ухо: «Буду беречь, мама!»

Вопреки ожиданиям Николая, обратно добрались спокойно. Где-то на уровне свертки к Ганиной яме их маленький конвой встретил Волков с полусотней оренбургских казаков. По мере продвижения к городу отряд увеличивался – по десятку казаков присоединялось на каждой версте.

Перед переездом через горнозаводскую железную дорогу Маша попросила Николая остановиться.

– Покажи! – попросила она.

Подойдя к гати, Николай руками стал сдвигать в сторону снег, пока не показались бревна, действительно свежие, еще не потемневшие от времени. Маша встала на колени.

– Отойди, пожалуйста, – она с мольбой посмотрела на Николая, – дай мне побыть одной… с ними… Я быстро, всего пару минут.

Николай отошел, сняв папаху.

– Что это она? – увидев его перекошенное лицо, спросил соскочивший с коня Волков.

– Здесь они все, – глухо, срывающимся голосом ответил Николай, – здесь, под этой гатью.

– Ох, ты ж! – Волков сорвал с головы папаху. – Вот оно как!

Казаки спешились и обнажили головы. Многие начали читать молитву. Катюха и Аня заплакали.

Маша, сбросив варежки, голыми руками гладила доски. Голова ее мелко подрагивала.

– Николай Петрович, – Деллинсгаузен вплотную подошел к Николаю, – ты это… ты забирай ее.

Николай подошел к Маше, поднял ее с колен и повел к розвальням. Маша не сопротивлялась. Стоявший у саней урядник Курганов с чувством сказал:

– Матушка, ты только скажи, мы в момент бревна эти разметаем!

– Там промерзло все на сажень, – вздохнул Николай, – так просто не получится.

Маша внезапно остановилась, обвела всех взглядом.

– Господа казаки! – громко сказала она. – Здесь под этой гатью покоятся жестоко убиенные государь-император Николай Александрович, вся его семья и их слуги. Идет следствие по делу о цареубийстве. Поэтому вскрытие этого захоронения должно проходить с выполнением всех правил, в строгом соответствии с судебной процедурой, дабы ни один из преступников не смог избежать наказания.

– Не допустим того! – гневно произнес Курганов. – Ты только укажи, матушка-государыня, кто! Мы их из-под земли достанем!

В словах и выражении лица урядника было столько ненависти, что Николаю даже стало немного жаль негодяев. Попади в руки к Курганову тот же Юровский, он не то что расстрелом, колом в зад не отделается!

До царского поезда добрались после полудня, и весь вечер Маша провела в Ново-Тихвинской обители у игуменьи Магдалины. Николай тоже был там, в специальном помещении для посетителей – мужчин на территорию монастыря не пускали. Он удивился, когда за ним пришла монахиня и куда-то повела. Темнота мешала ему разобраться в хитросплетении монастырских построек. Впрочем, вскоре все стало ясно – он оказался в келье игуменьи.

– Что оглядываешься? – строго спросила игуменья. – Государыни здесь нет, молится она. Останется в монастыре, утром заберешь ее.

– Зачем останется? – удивился Николай.

– Затем, – жестко отрезала игуменья, – грехи будет замаливать. Греха на ней много, и не без твоих забот. Чего зыркаешь? Правда глаза колет? Да ты хоть понимаешь, какой клад тебе достался? И не потому клад, что царская дочь, а совсем по-другому!

– Понимаю, как раз это-то я понимаю, не дурак!

– Ну-ну, – вздохнула игуменья, пристально рассматривая Николая, – хорошо, что понимаешь. Ты береги ее, любит она тебя, ой как любит! Вам ведь друг за друга держаться крепко надо – порознь пропадете! Ладно, ступай!

Утром Николай забрал из монастыря спокойную и умиротворенную Машу. Она улыбнулась ему и тихонько незаметно для других погладила плечо. У вагона, увидев группу офицеров и генералов во главе с Флугом, она милостиво допустила всех к руке, опять улыбнулась и сказала:

– На фронт!

XX

Катюха ревела в голос, размазывая по щекам сопли. Хлопотавшие вокруг нее сестра Анна и Маруся Волкова ничего не могли с этим поделать – Катюха не хотела успокаиваться.

Маша оценила взглядом наряд Ани Мезенцевой, которую не видела со вчерашнего дня, и решила: «Неплохо!» Потом присела напротив плачущей фрейлины.

– Что случилось, Катенька? Тебя кто-то обидел?

– Не-е-е-т! – промычала Катюха.

– Тогда в чем дело? – Маша вопросительно посмотрела на Марусю.

Девушка