Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

кричала, стоя на коленях, Анастасия, как кто-то несколько раз выстрелил в Алексея и пули разворотили ему голову. Как ей самой обожгло сначала ногу, а потом плечо, как она пыталась открыть дверь, дергая за ручку…

– Больше я ничего не помню, – тихо сказала она, – следующее, что я помню, это было лицо Коли, Николая Петровича.

– У меня нет больше вопросов, – даже с каким-то облегчением вздохнул следователь.

Маша несколько раз кивнула головой, а потом, сделав два быстрых шага, остановилась перед испещренной пулями стеной. Она прижалась к ней всем телом, прижала ладони, а потом медленно сползла на пол, опустившись на колени. Это было так жутко, что присутствующие оцепенели. Николаю показалось, что Маша сейчас растворится, уйдет в эту стену. Выйдя из ступора, он бросился к ней и, не обращая ни на кого внимания – никого для него сейчас не существовало, кроме Маши, бухнулся на колени позади нее и обнял.

– Малыш, ну что ты, малыш, девочка моя, не надо, не надо, – шептал он, целуя ее в затылок, в волосы.

И Маша подалась к нему, прижалась спиной, как будто искала защиту от горя и боли. Николай помог ей встать и, с яростью посмотрев на Сергеева, спросил:

– Надеюсь, на сегодня все?

Следователь развел руками и, стараясь не смотреть Николаю в глаза, произнес:

– Еще бы вещественные доказательства осмотреть, они в здании Окружного суда.

– Вы охренели? – не выдержал Николай.

– Не надо, Коля, – Маша высвободилась из его рук. – Давайте покончим со всем этим сегодня. Едем!

Под размещение вещественных доказательств был отведен один из залов заседаний суда – из него убрали стулья и на их место поставили столы. Но вещдоков было так много, что они лежали не только на столах, но и на полу. Здесь было собрано все, что удалось найти в самом доме, в саду, у шахты в урочище Четырех братьев и изъять во время обысков.

Все вещественные доказательства были разложены на столах и полу аккуратно, возле каждого была бирка с номером. Список же их был в руках следователя. Николай был подле Маши, держа ее под локоть. Он боялся, что она может упасть. Остальные стояли в распахнутых дверях. Маша двигалась как сомнамбула, отрешенная от всего, на вопросы следователя она отвечала каким-то чужим незнакомым голосом. Вместе с ней Николай ходил от стола к столу, судорога сжимала ему горло. Вещдоков было много, очень много, большинство обгорелых, сломанных, разрубленных или порванных. Это было все, что осталось от десяти человек.

Шкатулки, ящички для рукоделия, мыльницы, фарфоровые баночки для зубного порошка, зубные щетки, флакончики с духами, гребешки, туалетные стаканчики, игрушки, остатки посуды, книги, иконы, образки, крестики, фотографии и их обрывки, обгорелые остатки шести корсетов, обгорелые куски шелковых чулок, колечки от корсетной шнуровки, пистончики от лифчиков, пуговицы, крючки и кнопки от белья, пуговицы от одежды мужской и женской, пряжки и застежки от подвязок, обуглившиеся остатки обуви и несколько целых ее пар, платки, обрывки одежды мужской и женской, кресло-каталка цесаревича, соломенная кушетка Александры Федоровны и еще множество других самых разнообразных мелких и не очень предметов.

Отдельно были выложены вещественные доказательства, найденные у Ганиной ямы на остатках кострища и в шахте. Здесь, помимо уцелевших в огне металлических деталей мужского и женского белья и верхней одежды, было немало драгоценностей, в основном поврежденных огнем. Это было то, что убийцы не заметили, копаясь в золе костра, на котором жгли одежду.

Маша опознала жемчужную серьгу с бриллиантом Александры Федоровны и медную пряжку с гербом от ремня цесаревича. Увидев две маленькие пряжки с алмазиками от туфель, она хотела дотронуться до них, но отдернула руку.

– Не скажете, чьи? – тихо спросил Сергеев.

– Не знаю, – так же тихо ответила Маша, – у нас у всех такие были. Четыре пары.

Дурно ей стало, когда она увидела среди разложенных на столе предметов отрезанный женский палец. Николай успел подхватить ее, а Таня Боткина, бледная как смерть, поднесла к Машиному носу флакончик с нюхательной солью. Придя в себя, Маша попросила оставить ее в зале одну на несколько минут.

– Зачем? – спросил Николай.

– Пожалуйста, Коля, мне надо, – прошептала она.

Все вышли и закрыли дверь. Сначала было тихо, а потом… Маленький корнет сел на пол и зарыдал, обхватив голову руками. Плакала Таня Боткина, мужчины, скрывая слезы, отворачивались друг от друга. У Николая волосы в буквальном смысле слова встали дыбом, он никогда не слышал такого.

Женщина за дверью не кричала, нет, она выла. Выла так, как воет волчица над погибшими волчатами. И столько безысходной тоски и горя было в этом, что стоявших в коридоре под дверью охватил ужас. Потом все стихло. Николай, не выдержав, распахнул дверь. Маша стояла, держа что-то в руках.

– Скажите, Иван Александрович, – обратилась она к Сергееву, – я могу взять несколько вещей?

– Что именно?

– Вот, – виновато улыбаясь уголками губ, она показала пару коричневых лайковых туфель, – это мои туфли. И еще я хочу взять икону, вот эту, Федоровской Божьей матери. Мама́ никогда с ней не расставалась. Она совсем целая, только венчик из бриллиантов содрали. А это – Тане.

Она протянула Боткиной оправу от очков.

– Это, кажется, очки Евгения Сергеевича?

– Да, это папины очки, – всхлипывая, ответила Таня, дрожащими руками беря оправу.

– По закону, конечно, не положено, – вздохнул Сергеев.

– Я думаю, что в данном случае можно сделать исключение, – глухо сказал Флуг, – не сбежит же Мария Николаевна с этими вещами.

– Скажите, а когда следствие закончится, я смогу забрать еще какие-то вещи?

– Только после суда, – развел руками следователь.

– Значит, ждать еще долго, – прошептала Маша и упала.

Вернее, она упала бы, если бы Николай не подхватил ее. Рявкнув: «На сегодня все!», он понес ее по коридору. Волков и Деллинсгаузен бросились вперед, освобождая проход от людей, которых скопилось тут немало.

Маша пришла в себя, когда автомобиль подъехал к поезду. Прежде чем подняться в свой вагон, она посмотрела на Николая, Волкова и Деллинсгаузена и сказала:

– Завтра я хочу поехать в Коптяки, – и, увидев протестное выражение на лице Николая, продолжила: – И никаких возражений! Думайте!

Оставшись одни, трое мужчин переглянулись.

– Не было печали, купила баба порося, – буркнул Волков.

Николай молча достал кисет с самосадом и начал сворачивать самокрутку. Офицеры несколько секунд наблюдали за ним, а потом полезли за папиросами. Пару минут молча курили.

– Что будем делать? – спросил, наконец, Деллинсгаузен.

– А что тут делать, завтра наладим авто, полусотню конвоя, и вперед! – махнул рукой Волков.

– Не получится, – Николай выпустил душистый дым, – автомобиль туда не проедет.

– Тогда как? Не томи, Николай Петрович, вижу ведь, что-то уже решил.