Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

вы неплохо осведомлены, – заметил Сергеев. – Конечно, вы ничего не должны доказывать. Подписку о невыезде я с вас взять не могу, поскольку вы сопровождаете Марию Николаевну. Впрочем, полагаю, что скрываться вы не собираетесь.

– Послушайте, господин следователь, – голос императрицы, казалось, зазвенел от холода, – вы можете думать что угодно, но граф Мезенцев пользуется абсолютным Нашим доверием. И Мы не позволим, слышите, не позволим очернять его имя!

– Боже упаси, ваше императорское величество, – Сергеев был сама покорность, он сразу уловил переход с демократичного «я» на официальное «мы», – ни в коем случае. Тайна следствия, ни одно слово, произнесенное здесь, не подлежит оглашению, во всяком случае до суда.

– Нам решать, будет суд или нет! Никаких репрессий или ограничений ни против Николая Петровича, ни против кого-либо из членов его семьи не должно быть! Слышите! Мы запрещаем!

– Слушаюсь, ваше императорское величество. – Сергеев вскочил и поклонился.

Когда все рассаживались по автомобилям, чтобы ехать к дому Ипатьева, Познанский придержал Николая за локоть.

– Николай Петрович, вы хоть поняли, что он вас провоцировал?

– Только под конец, – вздохнул Николай.

– А вообще, он молодец, – сказал Познанский, – признаться, не ожидал, что в уездном городе могут быть такие специалисты. Какая хватка!

Во время следственного эксперимента, при котором свидетелями выступали полковник Волков и подполковник Деллинсгаузен, Николай больше всего боялся, что Маша не выдержит, что у нее начнется истерика. Но, по-видимому, присутствие отца Серафима, который не раз за время эксперимента что-то тихо говорил ей, заставляло ее держаться. Возможно, благотворно действовало и наличие рядом близких людей – помимо полковника Познанского в дом Ипатьева поехали корнет Марков и Таня Боткина, пожелавшая увидеть, где провел последние дни и часы жизни ее отец. Кроме того, в качестве официального лица присутствовал военный комендант Екатеринбурга майор Чехословацкого корпуса Франтишек Блага. Уже после начала следственного эксперимента приехал генерал Гайда, а сразу вслед за ним – Дитерихс, Флуг, Болдырев, Иванов-Ринов, Каппель и Пепеляев. На Вознесенской площади начала собираться толпа, пришлось вызвать солдат и оцепить дом и прилегающую к нему территорию.

Сергеев вел себя совсем иначе – из довольно агрессивного следователя он превратился в грустного, сочувствующего чужому горю человека, задававшего вопросы лишь по обязанности. Однако вопросы он задавал по существу. Слово за слово, Маша рассказала, как жила в этом доме царская семья и сопровождавшие ее люди, чем они питались, где спали.

– Поначалу мы: я, государь и государыня, – Маша морщилась от того, что при людях была вынуждена называть так родителей, и постоянно сбивалась, – спали втроем в спальне, в столовой – Нюта Демидова, а в зале – доктор Боткин, Чемодуров и Седнев. Потом, когда приехали остальные, я с сестрами спала в отдельной комнате, а Алеша – с родителями.

– Как вы спали?

– Обыкновенно, на полу.

– Как на полу?

– Мебели было мало, ее большую часть забрала охрана. На кроватях спали только мама́ и Алеша, все остальные – на полу. Спали одетыми, потому что охрана могла в любой момент войти в комнату для проверки.

– Как питались?

– Плохо. Нам выдавали, кажется, только хлеб и кипяток. Много продуктов приносили монашки из Ново-Тихвинского монастыря, но большую их часть себе забирала охрана.

– Какая?

– Внутренняя охрана. Часть их жила на втором этаже, часть – на первом. Во время обеда, например, кто-нибудь из них мог войти и забрать часть еды, сказав: «Хватит с вас!» Эта охрана была самой большой проблемой для нас. Они грубили, говорили гадости, скабрезности, писали на стенах ругательства, рисовали пошлые рисунки. Да вы и сами видите! Все сохранилось! Особенно много рисовали в туалете. Чтобы попасть в туалет, приходилось идти мимо комнаты охраны, обязательно кто-нибудь привязывался, и приходилось препираться, чтобы закрыть дверь в туалет. Часто пели. Обычно специально, чтобы помешать нам читать молитвы, пели какие-то, наверное, революционные песни про рабочее дело. Но чаще – непристойные, частушки, например. Еще они воровали. Они все были какими-то странными, говорили, что рабочие, но, по-моему, это были какие-то бандиты, отбросы общества.

– Формально их набирали на фабрике Злоказова, – дополнил рассказ Маши Николай, – но набирал их военный комиссар Верх-Исетского поселка Ермаков, в прошлом – уголовник. Ясное дело, набирал из себе подобных. Впрочем, состав охраны постоянно менялся.

– Вы из них кого-то знаете? – сразу напрягся Сергеев.

– Нет, мы практически не встречались – внутренняя охрана жила непосредственно в доме, а внешняя – в доме Попова в Вознесенском переулке. Это – напротив. Вот Пашка Медведев общался с ними часто.

– Мария Николаевна, – обратился следователь к императрице, – что вы можете сказать о комендантах?

– Авдеев, по-моему, по своей сути был неплохой человек, но совершенно грубый и невежественный. Кроме того, он пил. Все время был пьяным, то совсем, то просто навеселе. В последнем состоянии становился благодушным и общительным. Папа́ часто угощал его папиросами и беседовал с ним. Юровский был совсем другой, он был более вежлив и воспитан, сразу пресек воровство, и мы стали лучше питаться. Но это был жестокий, безжалостный человек.

– Скажите, Мария Николаевна, вы помните кого-нибудь в лицо?

– Конечно, я помню всех, кого видела. Думаю, всех солдат внутренней охраны.

– А внешней?

– Из внешней я видела только этого Павла Медведева и Николая Петровича.

– С Медведевым понятно, а когда вы увидели господина Мезенцева?

– Вы опять начинаете, Иван Александрович? Господина Мезенцева я увидела в саду во время прогулки. Когда кого-нибудь из нас выпускали в сад, то там выставляли часового из внешней охраны. В тот раз выпустили меня, мама́ и Алешу. Алеша совсем не мог ходить без посторонней помощи, мама́ была больна, а я одна не могла помочь Алеше. Тогда Николай Петрович оставил винтовку и помог.

– То есть?

– Он помог Алеше встать и несколько минут гулял с ним по аллейке в саду. В следующий раз я увидела Николая Петровича в лесу, на заимке.

– Было бы неплохо составить словесные портреты всех охранников, это облегчило бы их поиск, – вздохнул Сергеев.

– Что такое словесный портрет? – спросила императрица.

Сергеев объяснил.

– Я думаю, что смогу нарисовать их всех, – подумав, сказала императрица.

Затем наступила самая тяжелая часть следственного эксперимента. Все спустились в полуподвальную комнату, где всё напоминало о совершенном злодеянии – следы от пуль на стенах, обвалившаяся штукатурка, затертые и замытые пятна крови. В гробовой тишине внешне абсолютно спокойная императрица показала, кто где стоял, где стояли стулья, на которых сидели Александра Федоровна и Алексей. Рассказала, как Юровский что-то зачитал, а затем убийцы начали стрелять, и маленькое помещение наполнилось грохотом выстрелов и криками убиваемых людей. Рассказала, что не все погибли сразу, что она видела, как с пола поднялась Анна Демидова, как истошно