Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

казаков и удивился красным лампасам, погонам и башлыкам: «Сибирцы? Откель они здесь?» – подъехали к его дому, убедив, что нелегкая принесла их именно к нему. В соскочившем с коня первом всаднике, несмотря на отсутствие на полушубке погон, старый солдат безошибочно определил офицера и, по въевшейся в кровь привычке, встал смирно.

– Мезенцев? Петр Иванович? – поинтересовался офицер.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – рявкнул Мезенцев.

Офицер улыбнулся и посмотрел на застывших рядом с отцом с открытыми ртами двух укутанных как колобки девчонок.

– А я подполковник Деллинсгаузен Николай Александрович, начальник охраны Ее Императорского Величества. Рад познакомиться с отцом Николая, – Деллинсгаузен, скинув с руки варежку, протянул Петру Ивановичу руку.

Сказать, что Петр Иванович ничего не понял, значит, ничего не сказать. Он НИЧЕГО не понял, хлопал глазами и совсем машинально, в свою очередь избавившись от варежки, пожал протянутую руку. В ушах его шумело, кровь прилила к лицу, во рту пересохло – впервые в жизни он пожал руку офицеру!

– Здорово, батя! – рядом с подполковником, соскочив с розвальней, остановился крепкий парень в заграничной куртке и казачьей папахе, весь увешанный оружием. Петр Иванович напрягся. Сын? Сын! Сын!

– Сынок, – прошептал он и хотел было обнять сына, но его опередили.

– Кольша! – хором заорали обе девчонки и с визгом бросились брату на шею. Николай, смеясь, подхватил их и прижал к себе.

Внимание Петра Ивановича тем временем переключилось на красивую молодую барышню, нарисовавшуюся перед ним. Отороченное мехом приталенное полупальто, шерстяная юбка, выглядывавшие из-под нее модные дорогие ботинки, перчатки на руках – судя по всему, барышня была из благородных. Самым простым и неожиданным в ее облике был крестьянский платок на голове. Улыбаясь, довольная произведенным эффектом, девушка весело стреляла в него своими карими глазами. Такими знакомыми, такими родными, у его Пелагеи такие же! И ямочки на щеках! Петр Иванович почувствовал, что глаза начинают вылезать из орбит:

– Катюха? – просипел он.

– Не Катюха, а Катерина Петровна, – засмеялась другая девушка, тоже в крестьянском платке, но в меховой шубке. Ее щеки раскраснелись от морозца, а синие глаза лучились веселыми искорками. Не узнать эти синие глаза Петр Иванович никак не мог, запали они в его душу. Ничего уже не говоря, он потянул с головы малахай.

– Ну, все, батя, – смеялся Николай, – отмерзни уже, пойдем в дом.

Маша мазнула взглядом по лицам спешившихся казаков и начавших собираться у дома Мезенцевых мужиков и баб. Зацепившись за знакомое лицо, она помахала рукой и крикнула:

– Здравствуйте, тетка Павла!

Павла Дубинина несколько секунд смотрела на нее, открыв рот, а потом с возгласом: «Мать честная, царица!» повалилась на колени. Под насмешливыми взглядами казаков мужики потащили с голов шапки.

– Видали, царица! К Мезенцевым!

– Чо деется! А Катюху видали?

– Каку Катюху?

– Каку, каку! Таку! Нашу Катюху! Мезенцеву! Баскуща така, прям барыня! Фасонится прям рядом с царицей-то!

– Да ты чо?

– Через плечо!

– Гляньте, бабы, вона Швейкин бегит!

– Ага, как заполошенный! Тоже к Мезенцевым!

– А чо?

– Так староста же!

Поначалу Пелагея Кузьминична ничего не поняла, даже внимания не обратила за шум за окном. Тем более, в него ничего было не видать – замерзло. Время приближалось обеденное, и она вместе со старшими дочерьми, Аннушкой и Настей, накрывала на стол. В семье Мезенцевых придерживались заведенного когда-то Пелагеей порядка – есть три раза в день. Зимой, когда день короткий, Пелагея старалась, чтобы главным был обед, а летом – ужин. В горнице вкусно пахло свежеиспеченным хлебом и жареной рыбой. И дело не в том, что день был постный. Мясо коптяковцы ели не часто, хотя скотина и птица были в каждом дворе, а вот рыба, рыба была всегда. Озеро кормило и летом, и зимой. Рыбу варили, жарили, коптили, солили, везли в город на продажу. Рыба была основой благосостояния деревни.

Бухнула дверь в сени, и вот уже в горницу с визгом влетели младшие сестры, засыпанные снегом.

– Мама! Мама!

– А разуться! – рявкнула Пелагея Кузьминична и обмерла.

Следом за девчонками в горницу шагнул мужик в казачьей папахе, которую, впрочем, он тут же снял и перекрестился. У Пелагеи перехватило дыхание и ослабели ноги.

– Сынок! Сынок!

Николай в два прыжка пересек горницу и подхватил мать, сразу уткнувшуюся ему в грудь.

– Сынок!

– Ну что вы, мама? Ну что? – Николай обнял мать и прижал ее к груди. – Что вы плачете? Я живой, здоровый! И двух месяцев-то не прошло, как расстались.

– Тебе месяцы, а мне годы! Извелась вся!

В горнице тем временем стало людно и шумно. Сначала куча-мала образовалась вокруг Катюхи, которую с восторгом обнимали и целовали сестры. Потом наблюдавшая эту картину Маша надула губы и спросила: «А я?», и куча-мала образовалась уже вокруг нее.

Катюха поклонилась матери в ноги, поцеловала ей руку.

– Здравствуйте, мама!

– Здравствуй! – Мать пристально оглядела дочь.

В темно-сером, расклешенном книзу приталенном шерстяном платье с глухим кружевным воротничком и кружевными манжетами, с толстой косой, перекинутой на грудь, она была чудо как хороша. Для пущей важности Катюха приколола фрейлинский шифр, уже не английской булавкой, а брошкой в виде литой серебряной буквы «М» на банте из Андреевской ленты.

Пелагея Кузьминична не могла не оценить наряд дочери – скромно, строго и со вкусом. Видя, как перестала хмуриться мать, Катюха мысленно вздохнула с облегчением. Но беда пришла, откуда не ждали.

– Это чо? – Пелагея Кузьминична уставилась на ноги дочери.

– А чо? – переспросила та, проследив за ее взглядом и уставившись на свои модные ботинки с гамашами.

– Ты зачем подол обрезала, шалава? Так шлюхи городские ходят! – вызверилась Пелагея Кузьминична и тут же осеклась.

Рядом с дочерью встала другая девушка в юбке точно такой же длины – до середины голени.

– Вы не правы, Пелагея Кузьминична, это последняя парижская мода. В Европе сейчас все так носят, а говорят, будут носить еще короче – почти до колен, – добавила Маша, улыбаясь.

– Господи, – ахнула Пелагея, – срам один, да и только!

– А мне нравится, – заявил Николай.

– Еще бы тебе не нравилось! Ясное дело, вам, мужикам, только на девичьи ножки пялиться! – Пелагея Кузьминична повернулась к Маше. – Ну, здравствуй, царица-красавица! Еще краше стала!

Она хотела было поклониться в ноги, но Маша перехватила ее, расцеловала в обе щеки и крепко обняла. Прижалась.

– Ну чо ты, чо? – Пелагея Кузьминична ласково гладила ей спину.

– Пелагея Кузьминична, возьмите эту икону, – Маша протянула ей икону Федоровской Божьей матери.

– Да у меня свои есть, – указала та на красный угол.

– Возьмите, пожалуйста, – прошептала Маша, – это мамина икона, любимая. Я хочу, чтобы она была у вас.

– Господи, девонька, да как же так? – Но