Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Сама не знаю, болтали втроем, Анечкины рисунки смотрели, а потом Катя как начнет реветь.

Маша требовательно затрясла Катюхины коленки.

– Хватит реветь, скажи в чем дело?

– А-а-ндр-е-й А-а-ндре-е-вич, – провыла Катюха.

– Что, Андрей Андреевич? – удивилась Маша.

– Где он счас? Чо с ним? Вернется ли чо?

– Тю, дура! – фыркнула Маша и тут же прикрыла рот рукой. За это «тю», заимствованное из лексикона Николая, ей уже не раз попадало и от Теглевой, и от Софьи Карловны.

– Почему он должен не вернуться? Он мужчина, офицер! Обязательно он вернется, слышишь, хватит реветь!

Катюха, растирая кулачками глаза, благодарно посмотрела на Машу.

– Вернется?

– Я обещаю! – уверенно заявила Маша, хотя сама такой уверенности не испытывала.

«Где он сейчас? Доехал или еще в пути? – подумала она. – Сколько опасностей его подстерегают? Права я была, отправляя его в Крым?»

Катюха наконец-то успокоилась, и в сопровождении младшей сестры пошла умываться а ее выплаканная уже тревога перекинулась на Машу.

Однако тревожилась она напрасно. Дело в том, что Андрею Шереметьевскому несказанно везло всю его казавшуюся сверхсложной поездку. Шутка ли, из Омска в Крым. Это и в той, мирной жизни занимало немало времени, что уж говорить о нынешних временах. Но повезло!

Для начала, следуя совету Николая, он запасся сопроводительными бумагами, которые его друг детства почему-то называл «ксивами». Первую он взял у военного министра Иванова-Ринова, второй его облагодетельствовал генерал Гайда, а третью ксиву ему без разговоров выдал атаман Дутов. Уже вечером 6 ноября, садясь в следовавший до Уфы военный эшелон, Андрей сумел оценить справедливость произнесенной Николаем поговорки: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек». Несмотря на то, что поезд шел вдвое медленнее, чем в мирное время, он был в Уфе через четыре дня. До Оренбурга пришлось добираться на перекладных с оказиями трое суток, а дальше уже сработала ксива, подписанная атаманом Дутовым. До Уральска Андрея доставили «с ветерком» за полтора дня. В Уральске внимательно изучили все его сопроводительные бумаги, но, судя по всему, теория Николая тут не сработала. Сработало то, что вести об омских событиях уже добрались до Уральска (телеграф-то изобрели не сегодня), а монархические настроения среди уральских казаков были традиционно сильными. Словом, спустя всего-то две недели после выезда из Омска Андрей был в Гурьеве. Он очень боялся застрять в этом городишке – встреченный им по дороге Гришин-Алмазов, уже возвращавшийся назад в Омск, рассказал, что на Каспии уже начался сезон штормов и судоходство между Гурьевым и Порт-Петровском практически прекратилось.

– Находятся, конечно, отдельные смельчаки, – заметил Гришин, – но тут как повезет.

Повезло. В Гурьеве Андрей не провел и дня – в Порт-Петровск уходила какая-то старая калоша. Он не стал выяснять, с какой целью пароходик идет к кавказскому берегу, а просто сунул капитану пару золотых империалов и был допущен на борт.

– В шторм не попадем? – поинтересовался он.

Капитан, мужчина за пятьдесят, с лицом сморщенным, как печеное яблоко, но украшенным пышными, почти «запорожскими» усами, посмотрел куда-то вверх и односложно ответил: «Нет!»

Объяснять причины такого своего мнения он не стал, а Андрей не стал расспрашивать. Впрочем, капитан оказался прав – до Порт-Петровска добрались без приключений. Понимая, что по темпам передвижения он бьет все рекорды, Андрей решил немного расслабиться, а главным образом привести себя в порядок. После двух недель в дороге ему казалось, что он покрылся коростой. Желание помыться стало нестерпимым. Осуществить его он смог в единственной в Порт-Петровске приличной гостинице «Гуниб», находившейся, разумеется, на главной улице города – улице Барятинского. Золотые монеты и здесь обеспечили ему все – и горячую ванну, и неплохой ужин, и мягкую постель. Пробуждение, правда, оказалось не слишком оптимистическим. За завтраком поручик узнал две вещи: во-первых, что город теперь называется Шамиль-Кала, а, во-вторых, что в город вступают турецкие войска.

Встреча с турками совершенно не входила в его планы и, судя по сутолоке, царившей на вокзале, не только у него. Матерясь, пуская в ход кулаки, а порой и угрожая наганом, Андрею удалось проникнуть в поезд, уходивший во Владикавказ.

Дорога до Владикавказа в битком набитом людьми и насквозь прокуренном вагоне третьего класса стала сущим адом. Поезд несколько раз останавливали, пытаясь проверять документы, отряды Горской республики, впрочем, безрезультатно – в переполненные людьми вагоны невозможно было войти. Как-то совершенно незаметно, ночью, состав миновал станицу Грозненскую, занятую красными. Тут-то Андрей сообразил, что и во Владикавказе, вероятно, красные.

«Другого выхода все равно нет, – подумал он, – будем решать проблемы по мере их поступления».

Владикавказ действительно был занят небольшими отрядами красных и поддерживавшими их ингушскими войсками. На вокзале Андрей увидел плакат, из которого узнал об объявлении мобилизации всех мужчин до 40 лет.

«Ну что же, пойдем в Красную армию, послужим товарищу Федько, – Андрей зябко передернул плечами, – сдадимся при первой же возможности. Главное, быстро прикрепить погоны (они у него были спрятаны в сапогах, зашиты в голенищах) и кричать по-французски, непременно по-французски!»

Андрея не смутило то, что французский он знал в пределах гимназического курса, то есть весьма слабо, однако полагал, что сойдет и так. Случай представился весьма скоро, так как Добровольческая армия теснила 11-ю армию красных, не давая ей зацепиться на промежуточных рубежах. Буквально через пару дней рота, в которую определили Андрея, попав под огонь артиллерии добровольцев, стала поспешно отходить. Шрапнели рвались близко и прикинуться убитым или раненым, которых никто не подбирал, было нетрудно. Дождавшись, когда красная цепь отойдет подальше, он отполз в сторону и затаился в небольшой канавке.

«Дождусь темноты, – решил Андрей, – а там и наши подойдут».

До темноты, впрочем, было еще далеко и лежать пришлось долго. Андрей сам не заметил, как заснул. Что ему снилось? Да Катя, конечно! Она шла ему навстречу, почему-то в сарафане, но с фрейлинским шифром на плече, шла и махала рукой. Из состояния сладкой нирваны его вывел довольно сильный удар в бок и грубый возглас:

– Вставай, храпун!

Андрей сел, тупо спросонок глядя на стоявших перед ним людей – один в черкеске с газырями и мохнатой кавказской папахе, но без шашки, а с обычной пехотной винтовкой в руках. Другой – тоже с винтовкой, но в шинели и фуражке. Сапоги у него были… Мама не горюй! Они не просили каши, они ее хлебали – подошва сапога на правой ноге была прикручена проволокой.

– Вставай, краснопузый, – зло сказал тот, что в черкеске, – пошли в контрразведку!

– Зачем в контрразведку? – ответил Андрей, зевая (он еще до конца не проснулся и не подумал о том, что так ведь и шлепнуть могут). – Мне в контрразведку не надо.