Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Опять что-то грохнуло в сенях, и в горницу, кланяясь, влез Швейкин.

– А ты куда, черт кудлатой? – крикнула ему Пелагея.

– Так я это, – Швейкин мял в руках шапку, – староста я!

– Очень хорошо! – воскликнула Маша. – Там на улице урядник Курганов. Распределите с ним людей на постой, а к себе возьмите господина подполковника.

Деллинсгаузен хотел было выйти вслед за Швейкиным, но Маша остановила его.

– Вы куда, Николай Александрович? Отобедайте с нами.

Пелагея Кузьминична, ахнув, бросилась к печи. Девушки начали доставать с полок дополнительную посуду. Настя, увидев подмигивавшего ей отца, маявшегося у дверей, полезла в подпол и явила миру четверть прозрачного как слеза самогона. Маша велела позвать урядника Курганова. Когда тот понял, что его приглашают сесть за один стол с императрицей, он покраснел до пота. Пристроился на лавке с краешка и немного отошел, только тяпнув кедровочки. Впрочем, тяпнули все, кто понемногу, а кто и поболее. Маша тихо прошептала Николаю: «Много не пей!» Он удивился, но пить не стал. Под самогонку хорошо пошли пирожки с капустой, картошечка, рыбка жареная и соленая, а заели все это груздянкой – супом из соленых груздей с перловкой.

– Вот ведь, – заметил Деллинсгаузен, – простая пища, а как вкусно-то!

– Я больше не могу, – простонала Маша.

Но это было еще не все. Спустя какое-то время на столе появился самовар, колотый сахар и печеные крендельки. К концу чаепития уже совсем стемнело и народ начал потихоньку расходиться. Первыми ушли урядник и Деллинсгаузен, который понимал, что императрица приехала в Коптяки не просто пообедать. Что-то ей было нужно, и, судя по всему, от матери Николая.

Девчонок отправили ночевать в баню, где уже давно топилась печка. В доме остались Петр, Пелагея, Катюха, Николай и Маша.

– Вам в горнице стелить? – тихо спросила Пелагея Кузьминична у дочери.

Та только плечами пожала, косясь на молча сидевшую за столом Машу. Когда, кряхтя, собрался уходить отец, Маша вышла из оцепенения и сказала:

– Подождите, Петр Иванович!

Она вышла из-за стола, взяла растерянного Николая за руку, поставив рядом с собой, а потом потянула вниз. Когда оба они встали на колени перед обалдевшими родителями, Маша сказала:

– Петр Иванович, Пелагея Кузьминична, простите нас! Мы с Колей обвенчались. Тайно.

– Ох! – только и могла воскликнуть Пелагея Кузьминична. Сердце ее сжалось, стало трудно дышать. Она без сил опустилась на лавку.

– Что же ты наделала, девонька? Ведь не пара он тебе, не ровня! Ты – царская дочь, царица, а он?

– Он дворянин и граф!

– Как это? – растерялась Пелагея Кузьминична.

– Я даровала дворянство Коле и Кате, а кроме того – графские титулы. Теперь они граф и графиня Мезенцевы-Исетские.

– Да что толку, милая, если крестьянское происхождение у них на лбу написано!

– Мы не о том говорим, – замотала головой Маша, – не о том. Все это не имеет никакого значения для меня, а значит, не будет иметь и для других. Я люблю Колю, так люблю, что без него не могу дышать. Я никогда от него не откажусь! Я от трона могу отказаться, а от Коли нет! Он мой, а я его! Его мне Господь послал, а меня отдал ему! Так архиепископ сказал! Но жить в блуде я не могу!

– Архиепископ? О, Господи, – вздохнула Пелагея Кузьминична, глядя в затянутые слезами синие глаза внезапно образовавшейся невестки. – Что же теперь делать-то?

– Понять и простить, – сказал Николай.

– Благословите нас! Пожалуйста! Ближе вас для меня сейчас никого нет!

Все поняла Пелагея Кузьминична, все поняла. И зачем царица приехала, и зачем подарила ей материнскую икону. Ни слова не говоря, взяла она образ Федоровской Божьей Матери и благословила сына и невестку.

– Спасибо, – Маша со слезами целовала руки свекрови.

Пелагея Кузьминична, тяжело вздыхая, постелила «молодым» постель. Она понимала, как для Маши важна эта ночь – первая ночь с мужем под крышей его дома. Когда они с Машей, наконец, остались одни, Николай спросил:

– Ты чего задумала, Машка? Думаешь, я не знаю, чьей покровительницей является Федоровская Богоматерь?

– Дома Романовых.

– Ага, а еще невест, молодых мам, беременных и так далее!

– Коля! Если Господь так решит и дарует нам сегодня дитя, то так тому и быть. Посчитает, что рано, значит, будем ждать. Ну что ты смотришь? Обними же меня, граф, ёшкин кот!

Пелагея Кузьминична так и не смогла уснуть. Проворочавшись на лавке в бане до утра, она пошла в дом. Было еще темно, свет в горнице давала только лампадка в красном углу. С противоположной стороны за занавеской было тихо. Постояв пару минут, Пелагея Кузьминична не выдержала и осторожно заглянула за нее.

Одеяло сползло на пол, открыв обнаженные тела. Николай спал на спине, одной рукой прижимая к себе жену. Машина голова покоилась у него на груди, руки обнимали любимого, даже ногу она на него закинула, как бы показывая этим – мой, никому не отдам. Тусклого света лампады, проникавшего за занавеску, хватило, чтобы увидеть, что Маша улыбается во сне. Взгляд Пелагеи Кузьминичны скользнул по мускулистой груди сына и придирчиво – по тугой высокой груди и крутым бедрам невестки.

– Да, хороша, ничего не скажешь! Господи, ну почему она не деревенская девка? Ну, городская бы была, на худой конец! Тоже беды бы не было! Но царская дочь? Но царица? Самодержица Всероссийская, яти ее мать! Как жить-то теперь? Им-то молодым горе по колено, вона – лыбятся оба!

Злясь то ли на сына (не мог себе попроще жену найти, кобель?), то ли на царственную невестку (вода желтая ей в голову ударила, за мужика пошла!), то ли на саму себя (ну нравилась ей Маша, нравилась, и ничего она не могла с собой сделать!), Пелагея Кузьминична отошла к печи и нарочно громыхнула кастрюлями.

– Мама? – голос сына спросонок был сиплым.

– Мама, мама, – буркнула Пелагея, – вставать пора, светат уже!

– Доброе утро, Пелагея Кузьминична! – потягиваясь, промурлыкала Маша.

– Кому доброе, а кому… Ты вот что, невестушка, не обессудь, если че, я могу и прихватом поперек попы твоей круглой вытянуть.

– Серьезно? А меня не били никогда! И вообще…

– Раньше надо было думать, когда за мужика шла!

– Она шутит, – услышала Пелагея шепот сына, – отродясь никого прихватом не лупила. Разве что вожжами! И мне, и Катюхе, да, бывало, доставалось!

Из-за занавески появилось Машино лицо с синими, лучившимися счастьем глазами.

– Если будет за что, то бейте, Пелагея Кузьминична, – серьезно сказала она.

Завтракали оставшимися со вчерашнего пирожками, разогретыми в печи, и молоком. Деллинсгаузен с удивлением осматривал