Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Кого вы слушаете, ваше императорское величество, он же красный, большевик!

– Я не большевик, – грустно улыбнулся Старыгин, – просто меня удручает бедственное положение рабочих. От людей, с которыми я работаю, требуют полной отдачи, но при этом по-прежнему считают их скотом.

Кто-то дернул императрицу за юбку. Снизу вверх на нее смотрели печальные детские глаза. Девочка лет семи, худенькая, с торчащими из-под платка косичками.

– Тетенька, у тебя хлебушка нет? – спросила она.

Где-то рядом ахнула женщина, по-видимому, мать. Маша присела на корточки и, зубами стянув с рук перчатки, взяла в свои ладони холодные детские руки.

– Нет у меня хлебушка, дорогая моя, – дрогнувшим голосом произнесла она, и тут же, обернувшись к стоявшим за ее спиной начальникам и генералам, спросила: – Есть что-нибудь?

– Вот, государыня, сахарок есть, – урядник протянул Маше руку с раскрытым платком и кусочком сахара на нем, – сладкий.

Николай узнал его, это был тот самый урядник из Сводного казачьего полка, с которым Маша разговаривала у гостиницы «Россия». И Маша узнала его.

– Спасибо, Мартемьян Васильевич!

Девочка лизнула сахар и улыбнулась.

– Спасибо, тетенька, я малышне дам, можно?

– Конечно, можно, родная моя!

Императрица, распрямившись, медленно повернулась к начальнику мастерских. Глаза ее быстро темнели от гнева.

«Она его убьет, – подумал Николай, – ребенка она ему не простит!»

В подтверждение его мыслей, Маша схватила стоявшую у бочки «занозу» – стальной прут, которым, по-видимому, ворочали горевшие в ней доски, и молча бросилась на начальника цеха. Николай успел схватить ее за запястье и не дать нанести удар. Начальник мастерских шарахнулся от разъяренной императрицы и упал. Маша, таща за собой Николая и не имея возможности нанести удар «занозой», стала бить начальника мастерских ногой в бок.

– Сука, вор! – кричала она. – М*дак, выб**док сраный!

Николаю никак не удавалось оттащить Машу от корчившейся в ее ногах фигуры, пока ему не помог подскочивший урядник.

– Матушка-государыня, не пачкай ножки об эту падаль! – бережно, но крепко он ухватил императрицу под другую руку. Вдвоем с Николаем они наконец-то сумели оттащить Машу от начальника мастерских. Она посмотрела на бледного как мел полковника Волкова абсолютно черными глазами.

– Повесить!

Инженер Старыгин закашлялся, а Познанский тихо сказал:

– У него трое детей, Мария Николаевна.

Императрица помолчала.

– Выпороть и уволить без права работы на железной дороге! Проверить, нет ли за ним подобных дел. Если есть – пусть возместит! Что-то не так, полковник Волков?

– Пороть дворянина, – Волков развел руками, – как-то невместно, Мария Николаевна.

– Вот как, невместно? Пороть мужиков – вместно, а проворовавшегося дворянчика – невместно? У него что, задница какая-то особая?

– Не по чину мне, – тихо проговорил Волков.

– А мне – по чину! Вам дворян пороть нельзя, верно, а мне – царице – можно! Моя власть – от Бога, ваша – от меня! Так?

Волков кивнул:

– Так!

– Сколь плетей-то, ваше императорское величество? – спросил урядник.

– Вам виднее, вы в этих делах опытнее меня. Только до смерти не запорите! И чтобы я больше этого гада не видела!

В цеху стало тихо. Императрица несколько минут о чем-то сосредоточенно думала. Ей никто не мешал. Да что там – люди боялись дышать.

– Вот что. – Императрица сдвинула платок назад, ей было жарко, а стоявшие вокруг нее люди увидели седые волосы на голове молодой девушки. Судорожный вздох пронесся по цеху.

– Вот что, – повторила императрица, – полагаю, будет правильным ввести военное положение на железной дороге и приравнять железнодорожников и рабочих железнодорожных мастерских к солдатам и офицерам Действующей армии. Соответствующий указ я подготовлю.

Николай удовлетворенно вздохнул. Маша сделала то, о чем он с ней уже много раз говорил, ссылаясь на опыт Великой Отечественной войны.

– Это дает вам много привилегий, – императрица обвела рабочих взглядом, – с января будете получать заработную плату золотом, вас поставят на довольствие – будете получать продовольственные пайки, вас не будут призывать в армию. Но и обязанностей и ответственности добавится. Бастовать нельзя ни в коем случае, за прогулы – трибунал, и так далее.

Императрица повернулась к начальнику дороги:

– Иван Афанасьевич, все деньги выплатить в течение недели. Думаю, что в сложившихся обстоятельствах будет правильным назначить начальником мастерских Петра Петровича Старыгина. Он пользуется доверием рабочих, а это важно.

Козырев не возражал.

– Петр Петрович, – обратилась императрица к Старыгину, – женщинам повысить оплату труда до уровня мужчин, организовать детский сад.

– Детский сад???

– Да! Найдите свободное помещение, если надо, сделайте ремонт, надеюсь, среди женщин найдутся те, кто захочет возиться с детьми, пока их родители работают. Среди беженцев есть учителя, курсистки, – императрица повернулась к Лепко. – Николай Иванович, займитесь этим. Детей постарше нужно учить грамоте.

– Хорошо, Мария Николаевна, – Лепко что-то пометил в записной книжке.

– А фабрично-заводской комитет у вас есть? – спросила императрица у рабочих.

На нее смотрели десятки растерянно-изумленных глаз. Судя по всему, от этого вопроса рабочие просто обалдели.

– Ясно, нет. Надо организовать, только заниматься он должен не политикой, а бытовыми вопросами. Например, организуйте обмен с крестьянами близлежащих деревень. Продразверстка отменена, у крестьян появятся излишки продуктов. Для вас ничего не стоит в свободное время изготовить какой-либо инструмент – лопаты, вилы, топоры. Отремонтируйте им, если нужно, технику – сеялки, веялки всякие разные. Плуги. А взамен – продукты для многодетных семей и молоко. Обязательно молоко для детей и кормящих матерей!

– Господи, – глухо ахнула в толпе какая-то женщина, – спаси тебя Христос, государыня!

– А еще у меня к вам личная просьба, – продолжила императрица, – нам очень срочно нужны два паровоза. В Омске мало топлива на зиму, господа большевики не побеспокоились, а город замерзает. Городские власти купили уголь в Челябинске, но вывезти его не могут – нет паровозов. Я прошу вас как можно быстрее отремонтировать два паровоза.

– Сделаем! – загудела толпа. – Для тебя, государыня, все сделаем! Проси чего хошь! Круглые сутки будем работать!

– Ну, вот и хорошо. – Императрица улыбнулась и собралась уже уходить, как вдруг, протиснувшись между рабочими, около нее остановилась давешняя девочка, ухватила ее за юбку и, глядя снизу вверх, очень серьезно сказала:

– Тетенька, а ты хорошая!

Маша опять присела и, улыбнувшись ребенку, спросила:

– Как тебя зовут?

– Маша.

Императрица прижала девочку к себе.

– Значит, мы с тобой тезки! Я тоже Маша.

Взяв ее ладонями за щеки, она заглянула ей в глаза и произнесла:

– Я обещаю тебе, что ты никогда больше не будешь голодать! Никогда больше! – Выпрямилась и пошла прочь, с трудом сдерживая слезы.

XV

Они сидели в ее кабинете во дворце и старались не смотреть ей в глаза. Все – Козырев, Менде, Волков и Лепко. Покидая мастерские,