Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

В толпе засмеялись.

– Товарищи! – оратор сделал последнюю попытку завладеть вниманием толпы, явно переключившимся на стоявшую рядом с ним девушку. – Все на улицу! Под красным знаменем пойдем в город! Пусть трепещут…

– Ты что, дурак? – перебила его Маша.

Опешивший от простоты вопроса, оратор не нашелся что ответить.

– Ты на что людей подбиваешь? – продолжила она. – Мастерские оцеплены казаками и солдатами!

Оратор хотел было что-то ответить, но Маша не дала.

– А вы-то, взрослые люди, семейные, – обратилась она к толпе, – вроде умные все, а слушаете этого проходимца. Он вас на улицу выведет под шашки, под штыки. Вы кровью умоетесь, а он сдристнет загодя, а потом докладывать будет своему партийному начальству, как он хорошо все устроил и дураков-мастеровых под пули вывел. Так ведь?

Маша повернулась к оратору, а Николай, заметив, что у нее дергается щека, хотел было забраться на трибуну, но не успел.

– Ты на что людей подбиваешь, сволочь эсеровская? – Неожиданно для всех Маша коротко размахнулась и кулаком в серой замшевой перчатке врезала студенту по лицу. Тот ахнул, взмахнул по-птичьи руками, стараясь удержать равновесие, но не смог и свалился с трибуны под хохот рабочих. Маша несколько секунд смотрела на хохочущую толпу, а затем расхохоталась сама. Отсмеявшись, она соскочила с ящика и обратилась к окружившим ее рабочим:

– В чем причина забастовки?

Толпа загудела, раздались выкрики. Маша подняла руку и шум стих.

– Я хочу разобраться и понять. Прошу спокойно объяснить, в чем причина забастовки.

Стоявший рядом пожилой рабочий, комкая кепку, стал сбивчиво что-то объяснять, но получалось у него плохо. Инженер, протиснувшись в первый ряд, обратился к Маше:

– Ваше императорское величество!

– Давайте без титулов, просто Мария Николаевна. А вы кто?

– Старыгин Петр Петрович, начальник литейного цеха, а это, – он указал на замолчавшего рабочего, – Нефедов Кузьма Спиридонович, мастер сборочного.

– Петр Петрович, вы можете объяснить?

– Да. Дело в выплате жалованья. Рабочим с сентября не полностью выплачивают заработную плату. Аванс выдают, а под расчет – ничего. Кроме того, не оплачивают сверхурочные. А это тоже немалые деньги!

– Рабочие так много работают сверхурочно?

– Много. Заказ большой, а людей не хватает. Поэтому и работают мастерские чуть ли не круглосуточно и без выходных.

– Я вижу в цеху много женщин и детей. Зачем они здесь?

– А что ж делать-то? – вздохнул пожилой рабочий. – Денег-то на жизнь не хватает, вот и нанимаются бабы на черную работу. Берут их охотно – платят-то вдвое меньше против мужиков. А детишки, с кем их оставить-то? Вот и трутся тута, кто постарше помогают, топки чистят, дымовые коробки. Взрослому туда лезть трудно, а этим – запросто. А младшие – вона у бочек греются.

Он кивнул головой через плечо, указывая куда-то в угол цеха. Императрица неожиданно пошла туда, просто шагнув на толпу, сразу раздавшуюся в стороны. В углу цеха у трех металлических бочек, в которых горели доски, нахохлившись, сидели два десятка малышей, по виду не старше пяти лет.

– Боже мой! – ахнула императрица, схватившись за щеки. – Но так же нельзя!

– В казарме холодно, начальство дров не дает, – пояснила одна из женщин. Несколько их стояли подле детей и смотрели на императрицу с вдруг проснувшейся надеждой, хотя бы на женскую солидарность, что ли.

Николай почувствовал, что и отношение толпы к Маше тоже изменилось – враждебное вначале, оно стало более дружелюбным. Не было в ней барского отчуждения. Искренность, с которой молодая императрица пыталась разобраться в их нуждах, отношение ее к детям, подкупали самых угрюмых и уже ни во что не веривших людей.

– Коля, – Маша повернулась к Николаю, – иди, позови их всех, начальника мастерских и начальника дороги, Волкова, Менде, Лепко, всех.

Видя, что Николай напрягся, не желая оставлять ее одну, она повторила:

– Иди, Коля! Со мной ничего не будет, я буду ждать их здесь.

Через несколько минут все перечисленные Машей, а также присоединившийся к ним полковник Познанский и трое казаков стояли перед императрицей.

Именно что императрицей. Николай увидел, как вытянулись лица рабочих – только что с ними разговаривал совсем другой человек. Умом они, конечно, понимали, что это императрица, но в остальном… С ними только что говорила, задавала вопросы, слушала их ответы обычная девушка. Обликом своим – скромное серое пальто, домотканый крестьянский платок, – она почти не отличалась от обычных городских барышень, работавших в заводоуправлении. Но сейчас перед ними и перед всеми этими начальниками, полковниками и генералами стоял совершенно другой человек. Прямая спина, вскинутый подбородок, взгляд, устремленный куда-то поверх голов, и чужой, звякнувший металлом голос:

– Извольте объясниться, господа! Иван Афанасьевич, почему рабочие не получают деньги?

Начальник Омской железной дороги растерянно развел руками.

– Ваше императорское величество, поверьте, все деньги переводились вовремя. Я еще вчера специально проверил бухгалтерские документы.

Козырев не отвел глаз от пристального взгляда императрицы. Он явно не врал. Да и по начальнику дороги было видно, что не нужно ему это.

– Вы получали деньги? – Императрица повернулась к начальнику мастерских.

– Все выплачено до копейки! Кого вы слушаете, ваше императорское величество? Это быдло пьяное? Они до шестисот рублей зарабатывают, а им все мало! Работать не хотят, а только деньги в кабаках спускать! Висельники!

Императрица вопросительно посмотрела на Старыгина.

– Рабочие часть зарплаты и сверхурочных не получали, Мария Николаевна, а вот инженеры и работники заводоуправления получили. Стало быть, деньги в мастерские пришли. Что касается шестисот рублей, то это жалованье мастеров и наиболее высококвалифицированных рабочих. Чернорабочие не получают и двухсот рублей, а женщины и того меньше. Основная масса рабочих получает около трехсот рублей.

– Комнату в Силиверстовском поселке снять триста рублев стоит! – крикнул кто-то. – А потом на что жить?

– М-мария Н-николаевна, – заикаясь от волнения, заговорил пожилой рабочий с кепкой, – цены-то растут. Полпуда картошки – двадцать рублев! А у меня семья – пять ртов, надолго ли хватит? Пуд муки – пятьдесят, яйца – по рублю штука! Жить-то как?

По лицу рабочего потекли слезы.

– Бухгалтера сюда!

Казаки опрометью бросились выполнять приказ. У бухгалтера, тщедушного мужчины в очках и классических черных нарукавниках – казаки притащили его, в чем был, – от страха подгибались ноги. Исходя из принципа, что лучше признаться во всем и сразу, он повалился императрице в ноги и, указывая рукой на начальника мастерских, заголосил:

– Это он все! Он предложил деньги не выплачивать, а покрутить в банке! Не по своей воле, матушка-государыня!

Бухгалтер заплакал.

– Да, – заметил Познанский, – при нынешней инфляции можно неплохо нажиться.

– Это правда? – Императрица повернулась к начальнику мастерских.

Тот заюлил, забормотал что-то невнятное,