Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Городской голова был взволнован, не знал, куда деть руки, периодически вытирал вспотевший лоб мятым платком.

– Успокойтесь, Николай Иванович, – воскликнула императрица, – на вас лица нет! Что случилось?

– Ваше… – начал Лепко, но, увидев протестующий жест императрицы, поправился: – Мария Николаевна, у нас военное положение, так? Стало быть, город находится под управлением военных властей, так? Но полковник Волков бежит от решения хозяйственных вопросов, как черт от ладана! Я его понимаю – он в них не разбирается, но мои полномочия получаются урезанными! Но дело не в этом! Мы замерзнем, Мария Николаевна! Вот в чем дело!

– Кто замерзнет? – растерянно спросила императрица.

– Омск замерзнет. В городе угля и дров от силы до начала января.

Императрица продолжала растерянно и недоумевающе смотреть на Лепко, всем своим видом давая понять: «При чем здесь я?» Лепко это понял и торопливо стал объяснять.

– Омск всегда снабжался топливом несколькими способами. Уголь поступал из Челябинска и Сунженских копий, дрова – с севера по Иртышу. Для закупки и того и другого деньги обычно выделялись Городской думой весной.

– Ну и? – поинтересовалась императрица.

– Весной в Омске были большевики! Советская власть, с вашего позволения! Они, видимо, решали более важные задачи, чем заготовка топлива. Никаких договоров не заключали и деньги не выделяли!

– Ясное дело, – буркнул Николай, – были дела поважнее: экспроприаторов экспроприировали!

– Что, простите? – не понял Лепко.

– Грабили в общем!

– Да-да, именно! В июне они бежали из Омска, прихватив 270 миллионов рублей из городской казны и угнав 23 парохода! В итоге – договоры на поставку дров не заключены, дров нет, денег нет, пароходов нет! В казне осталось 34 миллиона, а на Оми зимуют десяток старых пароходов. В прошлом и позапрошлом году к заготовке дров в окрестностях Омска привлекались военнопленные. Сейчас они отказываются работать бесплатно – война-то кончилась, и свой статус военнопленных они утратили. А денег у нас нет!

– А содержатся они за чей счет? – поинтересовалась императрица.

– За наш, разумеется, – ответил Лепко, вновь вытирая лоб платком, – военное министерство выделяет деньги. Но мало! А тут еще госбанк прекратил печатать сибирские рубли!

– Это я велела.

– Нельзя этого делать, Мария Николаевна, дорогая моя, – Лепко так разволновался, что уже не обращал внимания, что и как он говорит, а императрица его не перебивала, – без них никак не обойтись! Мы так к натуральному обмену вернемся!

– Но выпуск этих денег стимулирует инфляцию! – возразила императрица.

– Ну и бог с ней, с инфляцией! Она все равно не исчезнет, потому что война! Да и население того же Омска выросло в три – четыре раза, вот и растут цены! Но без сибирских рублей нам нечем будет платить людям жалованье, и никакое золото здесь не поможет. Я не понимаю, почему этого не осознает Михайлов!

– Почему не поможет?

– Да его сразу изымут из оборота и упрячут в кубышку!

– Мне кажется, вы сгущаете краски – нужда заставит, будут расплачиваться золотом.

– А на сдачу что? Опять-таки – бумажные деньги!

Императрица промолчала, задумчиво постукивая карандашом по столу. Лепко вздохнул и опять вытер лоб.

– Мужики везут в Омск дрова, на рынок. Цены, разумеется, взлетели. Были бы деньги, то можно было часть дров закупать централизованно, для учреждений, учебных заведений и больниц.

– Деньги найдем, Николай Иванович, замерзнуть Омску не дадим, – вздохнула императрица, – а к заготовке дров привлеките беженцев, да и военнопленных. За деньги, что делать. Формально они правы – война закончилась. Правда, и мы тогда кормить их не обязаны. Сколько их всего?

– Около тринадцати тысяч, немцев, австрийцев, венгров. Было больше, но кто-то ушел с большевиками, кто-то разбежался.

– Тринадцать тысяч, – задумчиво повторила императрица, – использовать бы их как-нибудь. Как вы думаете, Николай Иванович, возможно это?

– Не знаю, Мария Николаевна. А как их можно использовать?

– Привлечь к работе, например. Среди немцев наверняка есть квалифицированные рабочие. Кстати, просветите, какая в Омске промышленность?

– Да как везде в Сибири! В основном кирпичные заводики, маслобойни, лесопилки. Есть, правда, две крупных, паровых. Развито мукомольное производство – пять крупных мукомольных заводов, пивоваренное, есть кожевенный и мыловаренный заводы, скотобойни, ну и винокуренный завод, куда же без него!

– А машиностроение?

Лепко с интересом посмотрел на молодую императрицу, мол, откуда она слова-то такие знает?

– Из более или менее крупных – фабрика «Энергия» и завод Рандрупа.

– «Энергия» – это что? – поинтересовалась императрица.

– Это сельхозтехника, в основном для зернообработки. Завод Рандрупа – тоже сельхозтехника, сеялки, веялки, плуги и другое. Накануне войны начали собирать швейные машинки «Зингер» и ремонтировать пароходы, а с началом войны – снаряды делали, бомбометы. Больше двухсот человек работало у Сергея Христиановича. Супруга его, Александра Михайловна, санаторий для туберкулезных детей организовала. Первый в Сибири. Первая дама в Омске, кстати, севшая за руль автомобиля.

– Что вы говорите? – ахнула императрица. – Я так мечтаю научиться водить авто!

«Господи, – подумал Лепко, глядя на нее, – девочка ведь совсем!»

– А где они сейчас, Николай Иванович?

– Как где? Сергей Христианович, думаю, на заводе, а Александра Михайловна – дома, с детьми.

– Так они не уехали? Отлично, – обрадовалась императрица, – надо мне с ним поговорить. Очень надо! А Рандруп, он что, он иностранец?

– Датчанин.

– Ну, я думаю, мы с ним найдем общий язык! Я ведь тоже на четверть датчанка!

Императрица что-то записала в своем блокноте, задумалась ненадолго, а затем вновь посмотрела на Лепко.

– Получается, всего два предприятия?

– Больше, конечно, но крупных да – два. На «Энергии» в лучшие времена около сотни рабочих было. А остальные заводики да мастерские – мелочь, пятнадцать – двадцать рабочих, не более. Весной приехали мастеровые из Петрограда с Путиловского завода, привезли станки. В цехах технической мастерской Гидротехнического отдела образовали завод «Сельский работник».

– И что?

– Ничего. В июне разбежались кто куда. Большинство ушло с большевиками.

Николай, слушая их разговор, пытался вспомнить, сохранились ли эти предприятия в Омске будущего. По всему выходило, что «Сельский работник» – это будущий Сибсельмаш, а завод Рандрупа – Агрегатный завод Минавиапрома.

– Николай Иванович, а почему вы ничего не сказали о железнодорожных мастерских? – поинтересовалась императрица.

– Да как-то машинально, – развел руками Лепко, – вы спросили о промышленности города, вот я и…

– А железнодорожные мастерские разве не в городе? Они же возле вокзала.

– Территориально в городе, но к городу никакого отношения не имеют. Это собственность Омской железной дороги, как и шпалопропиточный завод в Куломзино. А так да, крупнейшее предприятие в Омске, да и, по-моему, на всем Транссибе. Во всяком случае, паровозное депо точно самое большое в Сибири – пятьдесят стойл! Накануне войны в мастерских работало без малого полторы тысячи человек, а с депо – почти две тысячи. Сейчас меньше,