Упал намоченный - taramans

дембеля. Я смог. А сейчас… Как змея кожу меняет. Мы же не знаем, может, ей больно в этот момент. Так вот и мне: непривычно, неудобно, как будто новая шкурка тонкая, нежная, очень чувствительная. И каждое касание… Нет, не знаю, как объяснить.

Васильев-старший слушал сумбурную речь сына очень внимательно, даже про сигарету в руке позабыв.

— А знаешь, Серега… Ничего объяснять и не надо. Ты уже все объяснил, я — понял. И вот еще… Ты, Серега, повзрослел, это точно. Взрослым мужиком стал. Молодым — да, но взрослым. Я… Я рад этому. А шкурка эта… Она быстро потеряет излишнюю чувствительность, станет прочной, даже покроется мозолями и шрамами. Это — нормально, так всегда бывает. Только не хотелось бы, чтобы эта шкурка у тебя совсем уж задубела, коростой покрылась. Иногда надо чувствовать, вот что я тебе скажу, сын.

Закурили снова. В молчании. А зачем что-то говорить? Иногда надо помолчать.

— Ну что, пойдем чай пить, а то мать уже заждалась.

— Погоди, батя… Сейчас. Пойдем-ка, покажу тебе кое-что.

Они прошли по лоджии в спальню. Васильев-младший, торопясь, чтобы не передумать, открыл чемодан, нашел в кармашке коробочку с медалью и удостоверением:

— Вот, батя… Это государственная награда. Не захотел таиться от тебя. Сначала не хотел рассказывать… Да и подписку давал. Но сейчас — вот! Только не спрашивай — за что она. Потом как-нибудь расскажу, хорошо?

Васильев-старший машинально кивнул, внимательно разглядывая медаль, прочитал удостоверение:

— Так шрам — оттуда?

— Ну… — кивнул сын.

— А говорил — ветка, сучок, наткнулся… Ладно. Потом поговорим, как надумаешь. А пока — пошли пить чай.

Впервые за долгие годы Сергей спал на своей тахте. Если быть точным, его был диван, на тахте спал брат, но сейчас брат был далеко, а на тахте спать все-таки удобнее. Да и не спал Серега. За столом вроде бы уже начинал клевать носом, а стоило лишь лечь — сон как рукой сняло. Ворочался, ворочался… В башке какой-то сущий сумбур.

«Бредятина какая-то, прости господи!».

Махнул рукой, встал и вышел в лоджию. Закурил. Воздух был холодный, все же конец мая в Сибири — это совсем не лето. Пахло свежестью, немного зеленью, только-только начавшей распускаться на кустах и деревьях. В доме напротив светилось лишь пара окон. Да и как светились? Так, ночниками, скорее всего. Вспомнилась вдруг Ритка, не «тетя Рита», а именно: Ритка, юная красавица из поезда. В сердцах Васильев чертыхнулся: вот оно мне надо — на сон грядущий?

«М-да… А ведь чуть не оскоромился товарищ сержант, чуть не влип в историю!».

В купе Сереге не спалось: и душновато было, да и общение с девчонкой спокойствия не добавило. Крутиться — вертеться в ожидании сна тоже не получалось: только повернись на правый бок, и перед глазами, в свете ночника — руку протяни — на соседней полке аккуратная попка Ритки в трикотажных штанишках. Попка была и впрямь небольшой, но настолько аккуратной, таких правильных очертаний, что… Нет, на правый бок поворачиваться не стоило!

Васильев обреченно вздохнул, нашарил на сетчатой полочке на стене купе пачку сигарет, спички и, очень осторожно спустившись с полки, натянув кеды, вышел из купе. М-да… Только прикурил сигарету: вот-те, нате — хрен в томате!

— Что-то не спится! — надув губки, пробурчала девчонка, — Я с тобой тут постою.

«Э-хе-хе… Грехи наши тяжкие!»

— Ну стой, мне что — жалко, что ли?

Молчали, впрочем, недолго.

— И чего ты молчишь? Рассказал бы что-нибудь девушке, — «ой-ой-ой, какие мы обиженные!».

Васильев, не придумав ничего более, рассказал какой-то анекдот — детский, что-то из серии дорожных приключений. Да он и сам бы не вспомнил, что за анекдот это был, но девчонка рассмеялась. Хорошо она смеялась: звонко и очень заразительно, так, что и сам Васильев глупо растянул в улыбке губы. Потом еще анекдот, и еще… Вот четвертый… Не нужно было его — довольно откровенный он был. Но смешной, и снова Ритка хохотала. Потом… М-да… Потом, как будто пошатнувшись на каком-то рельсовом стыке… Там и толчок-то был почти неощутимый! Она как будто пошатнулась, ну и…

«Так себе уловка, старая и всем известная!».

А что было делать ему, если девушка так тесно прижимается? Машинально… Нет-нет, правда — машинально! Он приобнял ее за талию. И увидел столько желания, столько зова во взгляде…

Целоваться было откровенно неудобно: Рита была ниже его значительно, едва дотягиваясь своим носиком до его плеча. Потому: ее запрокинутая голова, его — максимально, до хруста в шейных позвонках склоненная. И руки сержанта сами съехали на попку девушки, стиснули ее и приподняли. Чтобы удобнее целоваться было. А ноги ему на поясницу она уже сама закинула, он здесь ни при чём!

Попа ее была идеальных пропорций. Может быть, Сереге хотелось и поокруглее, и помягче, но — красивая попа, чего уж там! На ощупь — жестковата, согласен. А какими сильными были ее балетные ножки, как она стиснула ими его бока⁈ И руками шею оплела, будто задушить пыталась. Воздуха не хватало — то ли от эмоций, то ли от столь тесных объятий. Не иначе как от недостатка воздуха Серега перевел поцелуй с обычного во французский, с языком. И тут девчонка абсолютно точно и недвусмысленно потекла: начала постанывать, тереться от него.

Васильев-то, пенек таежный, сразу и не понял, почему она опустилась чуть ниже и, поерзав, затихла. А вот когда эти «потирушки» начались, вдруг как понял-понял! Понял, но уже ничего поделать не мог: просто не был в состоянии прекратить это. На самого какая-то истома напала, мог лишь помнить, что нужно держать, держать девчонку обеими руками под попу. Упадет ведь, ушибется, да и пол в тамбуре был далек от идеальной чистоты. Целовал ее в губы, а когда она утыкалась ему в грудь, целовал все, что попадалось ему под губы: ушки, шею, просто виски и даже затылок.

Когда она застонала в голос, Васильев и сам обмяк как тряпка. Довела, значит, девчонка и себя, и его. До самого, до этого… Потом они постояли в прежней композиции, очухиваясь от нахлынувшего безумия. Стояли, пока Сергей не почувствовал, как пропитывает влага его трико и трусы.

«Ага… Если у меня штаны и трусы были мокрыми, представляю, что у нее… Да мы и еще бы стояли. А может, и на что более серьезное решились?».

Но Сергей вовремя заметил через пыльное стекло тамбура и не менее мутное стекло