Упал намоченный - taramans

— Да где плохо-то? — возмутился парень, — Кормили нас вполне! Без изысков, конечно, но — вкусно и порции большие. А что худой… Да и не худой я, нормальный! Просто гоняли нас, как бобиков. Там что ни съешь, все сгорало через пару часов.

— Что гоняли… — с наставительным тоном протянул отец, наливая тем временем по второй, — Что гоняли, так это правильно! Солдата и надо гонять как сидорову козу. Иначе мысли в голову дурные приходят, уж я-то знаю!

Выпили по второй. Серега пометал еще со стола, на что глаз падал, но быстро понял, что — все, хва, больше некуда! На предложение бати — по третьей, ответил отказом, прислушавшись к себе. По телу расплывалась приятная нега, в голове слегка зашумело с непривычки, что только подтвердило решение: «больше не надо!».

— Вот и славно! Вот и правильно! — обрадовалась мама, — А я сейчас чайник поставлю: чая попьем. Или ты, Сережа, кофе хочешь? У нас есть: растворимый и такой… Молотый, но его варить надо. А еще у меня тортик остался, вафельный. Подружки вчера в гости забегали, так мы чай с тортом пили.

— Чай, мамуля, чай! — с улыбкой, расслаблено, кивнул Сергей.

— Ты как — курить не начал? — спросил отец, — А то, может, выйдем, подымим?

И кивнул на раскрытую дверь лоджии.

Квартира Васильевых, как уже вспоминал парень, была не типовой, а какой-то столичной постройки, далеко не простой серии. Имелась лоджия, что шла вдоль всей стены квартиры: от кухни до спальни сыновей. Две двери, как положено, из обоих помещений. Был еще балкон, выходивший на другую сторону, но туда дверь была из зала.

— А мать пока со стола уберет и под чай все организует, — закончил фразу Васильев-старший.

— Не то, чтобы курить начал… Но сам, батя, понимаешь — за компанию и жид удавился! — кивнул Сергей.

Помолчали, покуривая. Сергей, а точнее, именно в этот момент Плехов, исподволь, как будто случайно поглядывая, рассматривал Васильева-старшего.

«В принципе, понятно, отчего парень получился… Может и не совсем уж красив, но очень недурен собой. Мамаша у Сереги — красавица, это точно. Даже ее сорок пять пока эту красоту не испортили. Батя… Батя тоже — гроза всех баб. Типаж такой… То ли Ивашов, который актер. Помнится, белогвардейца еще играл, то ли Любшин из „Щита и меча“. Но такой вот красивый зрелый мужик!».

Та волна чувств и эмоций, которая накрыла Плехова в первый момент встречи, она была явно от Васильева-младшего. Но сейчас Плехов особых родственных чувств к этим людям не испытывал, не чувствовал он в себе сыновьей любви. Симпатия к этому мужчине — да, есть такое. Что-то доброе и… Отчего-то хочется подружиться с этим мужиком, серьезным, опытным и грамотным руководителем, но в то же время и умным человеком с чувством юмора.

«А ведь Васильев-старший явно любит младшего сына. И не нужно этого портить. Ничем не нужно. Постараться соответствовать его ожиданиям, стать другом. М-да… Планы какие-то, прямо как по Дейлу Карнеги. Ладно, здесь как раз-таки умственные рассуждения могут только испортить, здесь нужно постараться сердцем… Или душой. Х-м-м… Иногда воплотить в слова мысли и чаяния бывает сложно. В общем, будем жить!».

А вот мать Сереги внушала Плехову нешуточные опасения. Ну, во-первых, видя перед собой такую шикарную женщину, Евгений всеми силами давил в себе те ростки, которые вдруг начали проклевываться. Это… Это вообще уже за всякой гранью. Это точно совершенно не нужно!

«Хотя… История, как говорят, знавала такие сюжеты. Да-да, Эдипов комплекс называется. Но мы же не древние греки, на хрена нам такое? Нам такое не надь. Вот и будем… Впрочем, уеду в Кировск и глаз сюда казать не буду: чем не выход?».

Во-вторых, при всей своей красоте и несомненном уме, мамаша явно привыкла повелевать. Именно — повелевать, самое точное определение.

«Царица Савская, чтоб ее… Екатерина Вторая, ага! Хотя не Екатерина, та была при всей своей монархичности и самодержавности, бабенкой веселой. В некотором роде. А здесь — другое. Х-м-м… А ты уверен, что другое? Что я могу знать о жизни родителей Васильева? Ничего. И сам Серега ничего такого в памяти не имеет. Да если бы и имел — претили бы ему такие знания, точно! У любого человека есть некие табу на знания некоторых сторон жизни родителей, это — нормально. Да и не интересно мне это!».

Васильев-Плехов разозлился на самого себя, как будто ненароком подглядел что-то, что и видеть-то не следует. Не следует, однако мерзкий червячок любопытства все равно шевелился где-то внутри. Что-то сродни вуайеризму: знаешь, что неправильно, гадко, но — все равно тянет. И даже если пересилишь себя, то мысли все равно: нет-нет да случаются.

«Тьфу ты, черт! Нет, уезжать отсюда надо. Вот — надо и все тут! У меня же во снах этих уже некоторая фишечка сформировалась: была масса подруг существенно старше моих героев, и это наложило, тык-скыть… Блядь! Настоящим мильффакером стал, мать твою! Мамаша Стифлера, мамаша Стифлера… Извращенец, мать твою за ногу!».

В голове Васильева всплыла вдруг — откуда ни возьмись — песня:

— Уеду срочно я из этих мест…

— Серега! Ты меня слышишь? — вдруг донеслось как будто из сна, — Ты чего окосел, что ли?

Васильев с силой помотал головой, отгоняя все мороки и дурные мысли:

— Да нет, батя, просто задумался.

Отец хмыкнул:

— И о чем же?

«Ага, так я тебе и рассказал!».

— Да вот… Знаешь, как бывает… Как будто во сне. Ведь я вчера еще стоял на нашем батальонном плацу, в шкуре этой милицейской. Замполита нашего слушал, который распинался, напутствуя нас. И все казалось таким привычным… Знаешь, я ведь дембеля этого даже боялся. Да, боялся — в глубине души. Бывает же — ждешь всеми силами, желаешь этого, а — боишься! Боишься потерять все это: привычное, пусть и неказистое, которое надоело до чертиков. Да-а-а… Боишься. Мне парень в техникуме… У нас были там дембеля. Так вот… Парень тот мне посоветовал: заставь себя вникнуть в службу, врасти в эту шкуру, понять, что другой жизни у тебя нет. Нет, не на два года, а как будто — на всю жизнь. И тогда служить станет легче, будто просто живешь. Без натуги и раздражения, не считая дни до