Упал намоченный - taramans

— Или они кого-нибудь убивают. Ты только представь, каково это — работать воспитателем в детском саду? Представь — всю жизнь вот в таком шуме.

— Кошмар! — покачал головой Серега, — Святые люди, должно быть, там работают.

Васильев все-таки не удержался: остановился у своего подъезда, потоптался нерешительно и, присев на лавочку, вновь закурил. Искоса поглядывал на окна квартиры на третьем этаже, на свои окна.

«Это кухня, свет приглушенный, наверное, в холле ночник включен. А дальше — моя и брата комната, понятно, что света нет. Зал и спальня родителей выходят окнами на другую сторону дома. Х-м-м… Ладно: сиди, не сиди, а идти надо!».

Также не торопясь, Сергей поднялся по лестнице на третий этаж, остановился перед дверью квартиры. На довольно большой площадке, куда выходило три двери, было сумрачно: то ли мощности лампы в стеклянном плафоне не хватало, то ли так и было задумано, он не знал или не помнил. Хмыкнул, поставил чемодан чуть дальше от дверного проема, чтобы в глаза не бросался, вздохнул пару раз, как будто перед прыжком в воду, и, вдруг разозлившись на самого себя, нажал на кнопку дверного звонка. Через дверь, обклеенную поролоном и затянутую в черную искусственную кожу, перекрещенную, как пулеметными лентами, полосками крепежа, бормашиной зажужжал звонок. Васильев усмехнулся:

«Уж сколько лет мама требует от отца заменить эту дьявольскую машинку, а тот, посмеиваясь, утверждает, что так звонок поневоле не пропустишь, услышишь даже во сне!».

Послышались приглушенные шаги…

«Батя. Точно — батя. У мамы шаги легкие, я бы не услышал. Хорошо, что он не в командировке, мне проще будет. А чем проще? Не знаю, но с батей мне всегда проще было!».

Васильев успел надвинуть козырек фуражки пониже, прежде чем дверь открылась, и, четко вскинув руку к виску, понизив голос до баска:

— Добрый вечер! Сержант Васильев. Проверка паспортного режима.

Отец, в первый момент не разглядевший в полумраке Сергея, удивился:

— Паспортного режима?

Из зала донесся голос матери:

— Коля, кто там?

Чуть повернув голову, батя с некоторой досадой ответил:

— Да говорят какая-то проверка паспортного режима. Сержант пришел…

Потом, как будто прозревая, отец, вглядываясь в тень из-под фуражки, переспросил:

— Как вы говорите, ваша фамилия?

А потом… Ну что тут сказать? Кто проходил через такое, знает, что словами это не описать: чувства, эмоции, вдруг возникшую мокроту в глазах. Смех отца, вскрики матери, обцелованные щеки, отбитые ударами плечи…

Серега, через некоторое время придя в себя, обнаружился в холле, с фуражкой набекрень, с повисшей на одном плече мамой, с другой стороны — все еще тискающим сына отцом.

— Ой! Извините, а мы уж думали, у вас случилось что… — с площадки в квартиру смотрела незнакомая женщина, через плечо которой с любопытством выглядывала девичья мордашка.

— Сын! Сын из армии вернулся! — пожалуй, громче, чем было необходимо, возвестил батя.

— Ты посмотри-ка… — ахнула женщина, — Тогда поздравляем вас. Радость-то какая!

Потом он с родителями, все еще не желающими выпускать из рук сына, ввалились на кухню. Здесь уж расселись, по-прежнему ошарашенные.

«Ну и чего ты боялся? Вон как тебя встретили. Как положено встретили, как любимого сына! Нет, ну с батей-то все ясно, а вот мама… М-да… Видно, и у нее бывают такие вот моменты просветления, когда через броню холодной, вредной стервы, вдруг проглядывает что-то человеческое и теплое, женское, материнское. Ладно, поживем, увидим!».

— Сын! Я не понял, а почему ты в милицейской форме? — очухался наконец отец.

— Так я же и служил в милиции, — хмыкнул Сергей.

— Как в милиции? Ты же писал, что во внутренних войсках.

— Нет, батя. Ты, видно, не понял: я писал, что служу в милицейском батальоне. А такие подразделения относятся к внутренним войскам, это — да.

— Ой, да ладно вам! — всплеснула руками мать, — Сережка! Ты же, наверное, есть хочешь? Сейчас я… Я же толком ничего не готовила, так только… Вот котлеты есть, вот пюрешка. Коля, не сиди — принеси с лоджии огурцы и помидоры.

У Клавдии Сергеевны Васильевой имелась и хорошая черта: она была очень неплохой кухаркой. Готовила, правда, редко и только самое необходимое, нечасто баловала родных изысками. Но готовить умела, не отнять. Видимо, это с детства и юности повелось: «казахстанские казачки» вкусно поесть любили, вот и обучилась в свое время девчонка. Поэтому, услышав про котлеты, Серега поневоле издал утробный звук брюхом, отчего изрядно смутился. К тому же и батя расхохотался:

— Солдат — он всегда ест, ежели не спит!

— Мне бы сначала в душ… — поправил порядок действий Васильев-младший.

— Правильно! — уже начав суетиться, кивнула мать, — Вот пока ты в душ ходишь, я и приготовлю все на стол. Погоди-ка… А у тебя есть во что переодеться?

— Ну… — пожал плечами сын, — «трикошки» есть. Правда, я в них сутки в поезде ехал.

— Коля! — вот сейчас тон матери был прежним, каким помнил его Сергей, — Коля, не сиди сиднем. Посмотри, во что сыну переодеться можно. В шкафу… Может, Иваново что осталось. Или у себя посмотри, у тебя точно что-нибудь будет. Так… Форму… Форму в шкаф, на плечики!

Васильеву это все явственно напомнило службу: приказы четкие, недвусмысленные, препирательств не предполагающие!

Вдруг Клавдия Сергеевна застыла в ступоре, потом отмерла и заголосила:

— Коля! Коля! Николай! А ну-ка, иди сюда!

Отец, вышедший из кухни, был вынужден резво вернуться:

— Что случилось? Клава, ты чего?

А женщина, замерев на месте, ткнула пальцев в сторону сына:

— Сергей! Это чего это у тебя на щеке?

«Началось!» — с тоской подумал парень.

— Да это… — машинально потер пальцами шрам, — Это у нас учения были. По лесу бегали, вот я на сучок и наткнулся.

— Ничего себе — наткнулся! Как без глаза-то не остался⁈ Без глаза… — мать внимательно разглядывала сына, — А с глазами у тебя что?

— А что у меня с глазами? — попытался «съехать» с темы Серега.

— Так это… Разные они у тебя: один зеленый, а другой — голубой. Раньше же серые были. Вроде бы…

— Ах, это… Это, мама, сейчас так модно, — отшутился сын.

Отец растерянно топтался рядом:

— Смотри-ка ты… А я сразу-то и не заметил: ни шрама, ни цвета глаз.

— А ты, Коля, когда-нибудь и что-нибудь в жизни