Упал намоченный - taramans

— Твоя мама идет. Стой ровно. Я курю и рассказываю тебе анекдоты, а ты смеешься. Поняла? Все.

— Рита! Ты с ума сошла? Утро уже скоро, а ты все болтаешься по вагону. А ну — спать быстро!

— Мам… Да не спалось что-то. Сережа просто курит и анекдоты мне рассказывает.

Непонятно было: поняла ли мамаша, заметила ли что-нибудь? Потом Васильев, наскоро застирав трусы и трико, посильнее отжав их, в мокром одеянии мышкой проскользнул в купе и затихарился на своей полке.

Глава 17

Как известно, любое животное обладает двумя видами рефлексов: безусловные, данный животному при рождении, так сказать, от природы, и условные, вырабатываемые жизнью данной особи в непосредственной среде обитания за какой-то определенный временной период. Человек, конечно, не животное…

«Ха! Еще какое животное! Подчас всем животным — животное!».

Так вот… Условные рефлексы человеку тоже присущи. Одним из таковых является приобретенная способность просыпаться в одно и то же время. В армии этот условный рефлекс приобретается особенно быстро — под воздействием внешних факторов, как то: пронзительный звон электромеханизма, на флоте называемый «сигналом громкого боя», хотя уже давным-давно никакого боя там и близко нет. Ну, то понятно — традиция, ведомая еще от рынд, то есть бронзовых колоколов. Однако этот самый, сцука, звоночек имеется в наличии не только на кораблях и в экипажах — здесь имеется в виду казарма плавсостава, а не общность людей, служащая на одной «коробке», имеется он повсеместно — везде, где наличествует подразделение «непобедимой и легендарной».

«Ага… Итак, первое — звонок, а лучше назвать его сиреной, ибо до того противен этот звук сердцу каждого военнослужащего, что вызывает зубовный скрежет и невнятно произносимые маты!».

Второе… Крик дневального по роте — исполняемый непосредственно с «тумбочки». Крик этот издается с разной степенью музыкальности, но никогда не тихо — функционал у него такой. Третье — маты сержантского состава, пинки этого же состава по койкам, шконкам и прочим нарам. Четвертое — возмущенные словеса офицерского состава, исполняемые куда менее громким тоном, чем минутами ранее — сержантами. Тон-то менее громкий, но куда более действенный, даже можно сказать — проникновенный, ибо проникает он не только в уши молодых людей, одетых в одинаковую одежду, но и несет за собой наряды вне очереди, разъяснительные удары «в душу», и военно-морские и прочих родов войск «калабахи». Последнее — со стороны сержантов и служащих более ранних призывов в свободное от несения службы время. Как правило, после отбоя.

Все вместе взятое, действует поистине волшебным средством появления тех самых условных рефлексов — куда там всей династии Запашных с их хвалеными методами дрессуры. То есть, по всей территории Союза имеется большая масса людей, которая уже обладает этим рефлексом: в шесть пятьдесят…

«В некоторых частях время разнится!».

В шесть часов пятьдесят минут местного времени эта масса людей подскакивает со своих мест очень временного отдыха и матерясь, чертыхаясь, спотыкаясь, бредет: кто в места оправления естественных надобностей, кто — в курилку, кто — в умывальные комнаты. Безусловный рефлекс, слюноотделение, кстати, включается чуть позже, когда наступает время перехода личного состава к месту приема пищи.

Указанный условный рефлекс имеется и упомянутого выше сержантского состава, ибо нет того сержанта, который бы еще в недалеком прошлом не был простым солдатом. И вот сержанты-то во всем вышеперечисленном являются не агрессивной, изначально черной и злобной силой, а как раз-таки самым несчастным воинским сословием, так как просыпаться и вылезать из теплой, родной постельки им приходится существенно раньше остальных военнослужащих. Карма у них такая: они ее понимают, принимают, но добрее от этого не становятся.

В разных частях и подразделениях подъем сержантского состава происходит за полчаса до подъема личного состава: чтобы умыться, привести в порядок форменное обмундирование, начистить до зеркального блеска сапоги или что там у них в смысле штатной форменной обуви. И к сигналу подъема, крику дневального, хороший сержант уже представляет собой образец военнослужащего, пример для подражания остальным солдатам: умыт, тщательно выбрит, отглажен и воротничково-подшит, а про сапоги и упоминать не пристало.

«Оттого-то и злы товарищи сержанты: завидуют этим ушлепкам, этим ложкомоям и телепням, которые спали больше их самих ажно на полчаса!».

В этом есть глубокий замысел и даже какая-то философическая мысль воинских теоретиков и больших военачальников: злой сержант поутру придает такой импульс подчиненным, такое желание служить родине, что летают они аки птахи весь день до благословенной команды «отбой». Нет, в течение дня их тоже приходится периодически «стимулировать», придавать бодрости и веселья, но утренний посыл — он все же куда важнее, именно он пробуждает в «этом теле» солдата, чей смысл пусть не всей жизни, но двух лет — служение.

«Служение здесь — с большой буквы! А чего это меня так торкнуло с утра? Непонятно. Дембель же, дембель! А я, как будто в родной роте — шесть нуль-нуль — уже на ногах!».

Почему — шесть нуль-нуль? А Серегин взводный, который потом и ротный, полагал, что сержант куда лучше подготовиться к несению службы, имея в запасе не полчаса времени, а — цельный час!

Васильев, почесываясь и позевывая, сидел на тахте и соображал — куда ему направить стопы, в плане утренней физзарядки. Получалось, что кроме родной школы, расположенной в соседнем дворе-колодце, ничего лучше в округе и нет.

«Там, конечно, толком не побегаешь — круг школьного стадиона даже не четыреста метров, чуть не вдвое меньше, но все „железяки“, как: турник, брусья, наклонная скамья, рукоход — имеются!».

Крадучись, чтобы не побеспокоить еще спящих родителей, он покинул стены родного дома. Воздух бодрил, причем бодрил — изрядно!

«Ну-с… Побежали, побежали, побежали!».

Для чего это было нужно Сереге? Не хотел он вот так сразу отдавать на съедение лени и бездельности хорошую физическую форму самое себя. Жалко было, откровенно жалко. Васильев в прошлой жизни был мужиком вполне подтянутым и даже в какой-то мере, спортивным. Предметно заниматься спортом не очень-то позволяла служба, но при малейшей возможности старался двигаться: катался зимой на лыжах, играл со знакомыми в футбол и волейбол. Не пренебрегал, в общем.

Второе дыхание эти занятия получили, когда, «окольцевавшись» во второй раз, он получил в жены тренера по зимним видам спорта. Галка поначалу вела все больше секции конькобежцев, но постепенно перешла на лыжные гонки. Причиной тому стал повсеместный развал детского спорта в девяностые: лед стали заливать все