Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

недолго счастье её длилось. Когда мне третий год шёл, хунхузы совсем обнаглели. Из Маньчжурии тогда целыми бандами переходили по всей границе: посты жгли, людей резали, в полон угоняли. Батюшка мой строевым казаком был. Его сотня в верховьях реки китайскую фанзу-крепость брала. Там он и погиб, домой так и не воротился.

Она замолчала, словно снова увидела перед собой то, чего сама помнить не могла, но слышала, наверное, сотню раз.

— Матушка меня одна тянула, сколько сил хватало. Станичники, конечно, помогали, но тяжко было без хозяина в доме. Шибко она по батюшке тосковала, а к семи моим годам хворать начала. Чахотка её свалила. Из отцовской родни в Казакевичевой никого в живых не осталось, податься было не к кому. Поняла матушка, что до зимы не дотянет, взяла меня за руку и пешком на пасеку к своему отцу пошла.

Саша сглотнула.

— Дед как увидел её исхудавшую, слабую, не устоял. Сказал тогда: «Бог един, дочка. А то, как мы крест на себя кладём, двумя перстами аль тремя, за то уже на Большом Суде перед Ним Самим ответим». Принял он нас. Матушка ещё полгода в его избушке помучилась. Угасала на руках у деда и умерла.

Она прошла между двумя низенькими пушистыми пихтами.

— С тех пор мы с ним вдвоём на выселке и куковали. Он в своём углу по старым книгам молился, я в своём, по матушкиному наставлению. Чашки у нас разные были, ложки разные, чтобы посуду не пачкать. А жили справно. Любил он меня, Андрей... А теперь и его хунхузы извели.

Она замолчала, склонив голову, но шаг не сбавила.

У меня внутри как-то сжалось. Я смотрел на ее тонкий профиль, на выбившуюся из-под платка прядь волос, и видел перед собой красивую девушку. Даже сейчас, заплаканная, бледная, с горем в глазах. Судьбы-то у нас с ней очень похожи, оба мы, горя хлебнуть уже успели.

Хотелось найти нужные слова. Обнять ее, сказать, что она больше не одна, что я ее защищу от всех бед.

Но язык не поворачивался, я словно в ступор впал. Раньше и девушки-то у меня не было. Выходит, встань сейчас передо мной враг, я не спасую, и то уже проверено неоднократно. А вот как утешить девчонку, и не знаю совершенно. Во рту отчего-то пересохло. Мысли спутались. Нужно было сказать хоть что-то правильное, ободряющее, но ничего толкового в голову не лезло.

Я набрал в грудь воздуха, повернулся к ней и выдал, выдыхая:

— А у меня... тигр есть.

Александра замерла. Подняла на меня покрасневшие от слёз глаза и непонимающе хлопнула ресницами.

— Что?

Господи, как же мне захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь. Девчонка душу мне наизнанку вывернула, рассказала про гибель всей семьи, а я ей: «Тигр есть». Вот не дурень ли? Дурень, первостатейный.

Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло и покраснели уши. Открыл рот, чтобы сказать, что сморозил глупость, но Александра, глядя на мою пунцовую физиономию, вдруг шмыгнула носом.

Уголки ее губ дрогнули и сквозь слезы пробилась едва заметная, живая улыбка.

— Смешной ты, Андрюша, — сказала она, — Спасибо тебе.

Глава 17. Вот и свиделись, братец!

Светлая искорка в глазах Саши смахнула с меня всю неловкость. Я улыбнулся ей в ответ, и дальше мы шли молча.

Лес редел, сменяясь подлеском из орешника и колючего шиповника. До выселка Горючкина оставалось всего ничего. Мы заходили от огорода, где покосившийся забор почти вплотную смыкался с тайгой.

У самой ограды из-за досок донеслось глухое рычание. Я остановил Сашу, сам осторожно заглянул во двор сквозь широкую щель.

Вот так сюрприз. Посреди разорённой пасеки, у расколотой колоды, сидел медведь. Не матерый, а крепкий пестун года в полтора-два. Морда от носа до ушей в мёде, к шерсти прилипли труха, травинки и куски сот. Вокруг гудели ошалевшие пчёлы. Зверь жмурился, отмахивался лапой и всё равно лакомился.

Я плавно вскинул берданку и осторожно потянул затвор.

— Не стреляй, Андрей, — едва слышно шепнула Саша. — Это Тишка. Он свой.

— Что за Тишка? Сосед ваш, что ли? — спросил я и опустил винтовку.

— Сосед, — так же тихо ответила она. — В прошлом году повадился к нам на пасеку ходить, колоды драть. Дед сначала хотел его пристрелить, а потом пожалел. Глупый ещё, молодой. Сказал: раз Бог послал дитя тайги, то и обижать его не след.

Она шмыгнула носом и продолжила:

— Дед каждый вечер на лесной поляне, у старого пня, то мёд оставлял, то рыбу с реки. Тишка уговор принял: гостинец забирал, а к нам во двор не совался. Дед верил: раз он надел своим запахом пометил, ни волки, ни другие медведи к нам не сунутся. Думал, вырастет, хозяином тут станет...

Саша замолчала. Медведь громко чихнул, обтёр лапой липкую морду и ещё сильнее размазал мёд по шерсти.

— А вчера дедушки не стало, — сказала она почти беззвучно. — На полянку гостинец никто не отнёс. Вот он, видать, на запах сам и пришёл.

Тишка снова полез в расколотую колоду, а я убрал палец со спуска.

— Давай двор обойдём, Андрей, — Саша осторожно потянула меня за рукав. — Через ворота зайдём, а не здесь полезем.

У ворот я остановился. На примятой траве отпечатались свежие следы конских копыт и колеи от телеги. Развернулись прямо тут и ушли, похоже, в сторону тракта. Стало быть, станичники уже наведались и забрали тело Семёна Петровича.

Я посмотрел на Сашу. Она всё поняла без слов.

Дверь в избу была распахнута настежь. Мы шагнули внутрь. Жильё пасечника делилось на две просторные половины: тёсаные поставцы по углам, широкие лавки вдоль стен, тяжёлый стол посреди горницы.

В красном углу, под выцветшими рушниками, темнели старые иконы. Под ними на полке лежали богослужебные книги в потемневшей коже, с медными застёжками. Налётчики их почему-то не тронули: то ли побоялись чужой веры, то ли не заметили.

Всё остальное хунхузы перевернули вверх дном. Искали припрятанное золото, порох или ещё какое добро. Сундук выпотрошен, дверцы с поставцов сорваны, под ногами хрустели черепки битой посуды.

Александра перешагнула через перевёрнутую прялку и направилась в дальнюю комнату. Я двинулся следом, но остался в дверях.

Саша опустилась на колени у кровати, почти с головой забралась под неё. Скрипнула