Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

Поминки провели у Анны Григорьевны. В небольшую горницу набилось человек семь. Посидели недолго, скромно. Помянули Семёна Петровича, поблагодарили хозяек и разошлись.

* * *

Проснулся я позже обычного. Никто не поднимал, а молодой организм, видать, сам отмерил положенное. Солнце уже поднялось над Уссури, Степан Анисимович ушёл в правление.

Я вышел на крыльцо. У бани кипела работа. Олег командовал двумя китайцами, которых нанял крестный. Манзы ловко перемещались по стропилам, а братец подавал им снизу широкие пласты коры.

Заметив меня, Олег отложил очередную пластину и расплылся в улыбке:

— Здорово ночевали, братец!

— Слава Богу, Олег, — отозвался я.

— Давай умывайся, снедай да собирайся. Скоро на станичную площадь идти надо. Сегодня на рассвете лошадиный ремонт привезли. Сходим, посмотрим, кому по жребию в этот раз свезёт.

Я быстро ополоснул лицо студёной водой, перекусил оставленным на столе хлебом с молоком и, накинув чекмень, вышел к Олегу. Мы быстрым шагом направились к центру Лончаково.

На площади перед станичным правлением вовсю гудел народ, казаки обсуждали последние новости.

На крыльцо вынесли крепкий дубовый стол. Появился писарь с кипой бумаг и чернильницей, а следом вышел Денис Иванович. Шум на площади стих.

Атаман окинул станичников взглядом, поправил ремень и заговорил громко:

— Здорово, казаки! По нашей заявке наконец-то прибыл лошадиный ремонт. Коней пока сгрузили в станичную конюшню. Бумага о распределении у меня. Вскрывать буду при вас, чтоб без недомолвок и пересудов.

Денис Иванович взял со стола плотный пакет, сломал сургуч, развернул и, прокашлявшись, начал зачитывать:

— Жеребец гнедой, на левом бедре тавро «АКВ» восемьдесят седьмого года. Направляется для нужд пикета для почтовой гоньбы. Кузьмич! — Огородник нашёл глазами старого казака. — Подойди к писарю, распишись. Примешь коня под свой догляд.

Пока Кузьмич, улыбаясь, выводил свою подпись, атаман продолжил:

— Мерин саврасый, рабочий. Тавро на крупе: «АКВ» и сороковой номер по войсковой описи стоит. Отрядить его Медведовским для пахотных работ. Ссуда будет на два года, согласно приговору схода!

Из толпы вышел отец Митьки Медведовского, Павел Никанорович.

— Теперь по жребию, — Огородник взял следующий лист. — Кобыла каурая, под седло, трёхлетка. Тавро тоже амурское, к строевой службе годная. Писарь, тяни ярлык.

Писарь, отвернувшись, достал из деревянного короба свёрнутую бумажку.

— Семья Найденовых! — объявил он.

— Да как же ж, батюшки?! — взвизгнула упитанная вдова Овсянникова Наталья, проталкиваясь к столу. — Опять Найденовым свезло?! Денис Иванович, сколько ж можно ждать? Уже год обещаете хоть какую лошадёнку выделить! Как нам жить-то? По соседям каждый раз клянчить?

По толпе пошёл гул. Кто-то Наталью поддерживал, кто-то призывал к порядку.

Огородник грохнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула.

— Цыц, Наталья Александровна! Не на базаре, чай! — рявкнул он. — Думаешь, одной тебе надо? Казаков хватает, а ремонт с Одессы идёт медленно. В первую очередь строевых коней везут, для охраны границы. Вон, сказывают, под Никольск-Уссурийским, в Галенках, уже место приглядывают: государственный конезавод строить будут. А пока потерпеть придётся, и до тебя очередь дойдёт.

Наталья отступила обратно в толпу. Атаман перевёл дух и взял последний лист. Взгляд его пробежал по строчкам, и Огородник вдруг замялся, сдвинув брови.

— Ну и дела... — пробормотал он себе под нос, а затем прочитал громко, на весь сход: — Жеребец вороной, кличка «Беркут». На левой ноге тавро частного одесского завода в виде графской короны, казённых клейм не имеет. Отрядить... Громову Андрею Васильевичу.

Площадь охнула, а я замер, не веря своим ушам.

— Причина, — атаман поднял глаза на меня, — дарственная от Назарова Ивана Сергеевича. Подписи, печати, все по форме имеются.

Я стоял ошарашенный, ведь Иван Сергеевич Назаров — это имя, на которое я в Хабаровку дядьке писал телеграмму.

Вокруг зашумели, кто-то хлопал меня по плечу, поздравляя. Кто-то недовольно заворчал.

— Громов, подойди опосля к правлению, — сказал атаман.

Когда народ стал расходиться, мы со Степаном Анисимовичем поднялись на крыльцо, крестный выглядел задумчивым.

— Андрей, — тихо спросил он, пока Огородник отдавал поручения писарю. — А что это за Назаров Иван Сергеевич такой? Откуда у тебя знакомцы богатые выискались, чтоб коней дарить?

Врать ему не хотелось, но и правду сказать я не мог.

— Да купец один, Степан Анисимович, — быстро нашёлся я. — Мы когда на «Костроме» шли, я у него при лошадях состоял. Ухаживал, кормил, в качку успокаивал. Все в целости пришли, ни одна ног не поломала. Вот он, видать, и расщедрился. Да и Беркута я хорошо знаю, вместе с ним шторм сильный пережили.

К нам повернулся атаман.

— Вот так дарственная, Громов, — усмехнулся Огородник, качая головой. — Коня ты, конечно, по ней отхватил на загляденье. Однако есть одно «но».

— Какое, Денис Иванович? — напрягся я.

— Придётся твоему Беркуту пока в станичной конюшне постоять. Документов-то у тебя нет. Мы тебя в собственники вписать и акт передачи составить не можем. А как придут бумаги, что запросили, тогда сразу коня в твою собственность и переведём.

— А до того?

— А до тех пор будет числиться станичным. Но навещать своего друга, обихаживать его да объезжать тебе никто не запрещает. Беги уж, хозяин.

Я пулей слетел с крыльца и, не разбирая дороги, понёсся к длинной станичной конюшне.

Внутри было темновато, пахло сеном и конским потом. Я шёл вдоль денников. Лошади фыркали, переступали копытами.

Из самого дальнего денника раздалось знакомое короткое ржание, и я бросился туда.

— Беркут!

Я протянул руку, а жеребец, к которому я так привязался, ткнулся мордой мне в ладонь и всхрапнул.

— Вот и свиделись, братец! Вот и свиделись!

Глава 18. Подмоги не будет

К недоуздку по-прежнему был приторочен тот самый чумбур, что я купил для него на Цейлоне. Улыбка сама расползлась по лицу.

— Ну, пойдем, брат. Пройдемся, разомнешься после дальней дороги.

Я вывел жеребца из темного денника на свет. За воротами конюшни Беркут шел рядом, прядал ушами, втягивал незнакомые запахи. Во Владивостоке, видать, следили за ним на совесть: шерсть аж лоснилась.