Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман

Я выровнял корабль.

Левый двигатель всё равно был нерабочим.

Корвет уже уходил на форсаже, не снижая скорости и только что вышел из зоны действия торпед.

Он не собирался продолжать бой.

Я смотрел ему вслед.

— Преследовать? — спросил искин. Чёрная Птица был быстрым кораблём даже с одним двигателем.

Я перевёл прицел.

Рейлган вышел на линию сопровождения цели. Вектор стабилизировался, расчёт упреждения выстроился почти идеально.

— Решение огня доступно, — сообщил искин.

Я нажал спуск.

Ничего.

В интерфейсе вспыхнула красная строка.

Критическая неисправность катушек. Перегрев. Деградация конденсаторного блока. Один из конденсаторов ушёл в защиту. Рейлган был мёртв.

— Чёрт, — тихо сказал я.

Каэла была права, трудно вести бой на неисправном корабле.

Левая ПРО мертва. Рейлган перегрет. Обшивка повреждена. О ремонте левого двигателя можно забыть, только под замену.

А корвет — относительно целый и быстрый.

Я переключился на преследование.

— Максимальный разгон, — сказал я.

Чёрная Птица рванула вперёд.

Перегрузка стала расти резко, агрессивно. Корпус застонал — длинный металлический звук. Корвет всё ещё был в зоне досягаемости.

— Получаю огневое решение для торпед, — сообщил искин. — Вероятность успешного перехвата растёт. Шестьдесят два процента… шестьдесят восемь…

Я удерживал траекторию.

— Семьдесят четыре процента.

Я видел его в прицеле. Маленькая, упрямая сигнатура.

Ещё немного. Ещё несколько секунд.

Биомедицинское предупреждение: Критические жизненные показатели члена экипажа Каэла Норр.

Я почувствовал это почти физически.

Каэла… В горячке боя я забыл про неё. Её давление падало. Кислородная сатурация просела.

— Чёрт…

Я отключил двигатели и невесомость снова приняла нас в ласковые объятия. Вероятность перехвата рухнула, я не стал запускать торпеды. Каэла со всхлипом втянула воздух.

— Потеря оптимального окна, — спокойно сообщил искин.

Я смотрел, как сигнатура корвета уходит за рой обломков.

Где-то внутри всё ещё горела та часть, что хотела завершить схватку. Доказать. Дожать. Уничтожить.

Но рядом со мной сидел живой человек.

И я уже однажды сделал выбор, который стоил слишком дорого.

Сегодня — нет.

***

Чёрная Птица шла медленно. Только двигатели ориентации короткими, аккуратными импульсами подталкивали корпус сквозь поле обломков.

Металл, фрагменты панелей, сорванные фермы гравитационного кольца — всё это медленно вращалось в чёрной тишине.

И тела.

Застывшие в вакууме, медленно остывающие сигнатуры в инфракрасном спектре. В первые минуты после взрыва они светились ярче обломков — тёплые пятна на фоне холодного космоса. Теперь температура медленно падала, и они становились неотличимыми от металла.

На борту Фарпоста было около двух тысяч постоянных жителей.

Когда мы улетали, к станции были пристыкованы корабли. Возможно, кто-то успел уйти на них.

Сенсоры автоматически классифицировали их как «органический объект».

Я отключил эту функцию.

Слово «объект» было слишком удобным.

Корпус освещали редкие вспышки отражённого света от фрагментов станции. Среди металла и кабелей плавали растения.

Гидропонные лотки были разорваны, корни вывернуты, субстрат рассыпался в пыль, но сами стебли — ещё узнаваемые — медленно вращались в вакууме. Листья побелели от изморози, покрытые тонким слоем кристаллов льда.

Один из кустов — возможно, декоративный цитрус — всё ещё держал маленький плод. Он треснул, и из него вытекла тонкая струя замёрзшего сока, застывшая в виде хрупкой иглы.

— Оранжерея, — тихо сказала Каэла.

Чуть дальше, между фрагментами гравитационного кольца, прожектор высветил что-то почти абсурдное.

Скамейку.

Обычную металлическую скамейку, вырванную вместе с частью пола. Она вращалась медленно, сохраняя почти правильную ориентацию, как будто всё ещё стояла на месте.

На спинке сохранилась надпись: «Не занимать более 30 минут».

Буквы были слегка обгоревшие, но читаемые. Я смотрел на неё и не мог не подумать, что никто уже не нарушит лимит.

Чёрная Птица дала короткий импульс, отталкиваясь от облака изморозившихся листьев.

Кристаллы льда вспыхнули в лучах прожектора, рассыпаясь в стороны.

Жилой модуль был впереди. Жизнь среди обломков.

Каэла молчала.

Пока корабль медленно приближался, я невольно задерживал взгляд на каждом силуэте.

Тела вращались медленно, иногда сталкивались с фрагментами панелей и меняли траекторию. Свет прожекторов скользил по покрытой инеем коже, по тканям одежды, по лицам, уже не выражающим ничего.

Я вглядывался.

Каждый раз — чуть дольше, чем нужно. Отслеживая тела объективом камер корабля.

Каэла заметила.

— Алекс… — тихо сказала она.

Я не ответил.

Я искал рыжие волосы.

И каждый раз, когда луч прожектора выхватывал что-то похожее, мои сердца сжимались. Я понимал, что делаю.

Я не просто искал.

Я оценивал.

— Ты её ищешь, — сказала она тихо.

Это не был вопрос.

Я не ответил.

Она не знала про литограф. Для неё всё выглядело иначе.

Капитан, который вглядывается в мёртвых, надеясь увидеть знакомое лицо.

— Алекс… — её голос стал мягче. — Если она там…

Она не закончила фразу.

— Даже если ты найдёшь её тело, — сказала Каэла, — это ничего не изменит.

Я перевёл прожектор на очередной фрагмент корпуса. Где плавало тело женщины, её длинные волосы развевались, как под водой.

Не Алиса.

Каэла видела только одно — я ищу тело, человека, который мне был дорог. И, возможно, в её версии происходящего это было даже честнее.

Чёрная Птица окончательно зафиксировалась на стыковочном узле жилого блока.

— Давление стабильно, — сообщил искин.

Я отключил прожектор.

— Сначала живые, — сказал я.

Каэла коротко кивнула.

И больше ничего не спросила.

Пока давление в переходнике выравнивалось, я вдруг ясно понял ещё одну вещь.

Если я её найду.

Если извлеку кодекс, запущу литограф и напечатаю ей новое тело... Я имею представление, как это работает, — капитан имеет знания обо всех системах корабля, — но никогда раньше этого не делал. Но если автоматика это может делать вообще без участия человека – справлюсь.

Она бы это не одобрила. Алиса ненавидела саму идею того, что её можно «сохранить» как объект. Ненавидела мысль о том, что её существование — это технический протокол.

Она хотела быть человеком. Со страхом. С болью. С правом сказать «нет». А я сейчас снова решаю за неё. Не даю ей права умереть. Не спрашиваю, хочет ли она возвращаться.

Просто предполагаю, что жизнь — это безусловное благо, которое я могу навязать.

Но в этот раз мне было плевать. Пусть она проснётся и снова ненавидит меня.

Пусть пошлёт к чёрту. Пусть снова уйдёт на первой же станции. Живой.

Это лучше, чем правильное уважение к её свободе, закончившееся вакуумом.

— Алекс, — тихо позвала Каэла.

— Я знаю, — ответил я.

Она не понимала,