Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

Я вышла из кухни одной из последних, будто мне и дела не было до того, что происходит. Окна в анфиладе горниц были заняты кикиморами, поэтому я прошла дальше, в малую горницу, и встала там у окошка, отодвинув край тяжёлой занавески ровно настолько, чтобы видеть, но оставаться незамеченной.

А посмотреть было на что.

Перед воротами, на чёрной от недавнего пожара земле стояла дружина. Два десятка всадников, как на подбор, рослые, плечистые, в кольчугах, что казались жидким серебром в хмуром ноябрьском свете. Кони под ними — один к одному, вороные, сытые, холёные. У каждого воина висел щит за спиной, меч у пояса, копьё у стремени. И все молчали. Сурово так молчали, будто не в сказку попали, а на парад.

А впереди на белом коне, что перебирал ногами и косил глазом на терем, восседал сам Иван-царевич. Красавец: статный, плечи широкие, в кольчуге поверх зелёного кафтана, расшитого золотом. За спиной висел тяжёлый синий плащ, бархатный, на плече золотой застёжкой схваченный. Шапка с меховой опушкой, из-под которой выбивались русые кудри. Лицом — чисто писаный молодец: глаза ясные, нос прямой, усы чуть вьются, бородка аккуратная. И осанка прямая, будто кол проглотил.

Он сидел на коне и смотрел на терем с таким видом, будто уже победил.

Ворота скрипнули, и с крыльца спустилась маленькая фигурка. Боня. Он был в своих неизменных очках с треснувшим стеклом, в штанах и простой рубахе, перетянутой ремешком, и с «Эх, яблочком» в руках. Яблоко казалось особенно красным в сером свете дня. Боня шёл прямо к дружине, маленький, рогатый, с вихрами непослушных волос и с тарелочкой наперевес.

Я коснулась пальцами ключа, чтобы лучше через него слышать, и затаила дыхание.

Дружина зашевелилась. Кто-то тронул меч, кто-то усмехнулся. Иван придержал коня, который всхрапнул и переступил копытами.

— Ты кто таков? — голос у царевича оказался звонким, командирским.

Боня остановился в десяти шагах от коня, поднял голову. Очки блеснули на солнце.

— Бенедикториус Рогус. Бухгалтер Кощея Бессмертного, — провозгласил он.

Над поляной повисла тишина, да и в тереме все замерли, так что я слышала, как какой-то морок хлещет себя по ногам хвостом.

— Кто? — переспросил один из дружинников.

— Бухгалтер, — терпеливо повторил Боня и для наглядности постучал пальцем по тарелочке. — Финансовый учёт, лицензионные соглашения, инвентаризации всяческие.

Иван картинно нахмурился, брови сошлись, взгляд стал суровым.

— Что ты мне зубы заговариваешь, нечисть? Где Кощей? Пусть выходит, если не трус! Я за невестой своей приехал, за Василисой Прекрасной! Освобождать буду!

Боня ничуть не смутился. Он поправил очки, откашлялся и сказал спокойно, даже буднично:

— А вы, простите, на Тёмных услугах регистрировались?

— Чего? — Иван аж привстал в стременах.

— Заявку, говорю, заполняли? Нет? — Боня приподнял тарелочку, демонстрируя её царевичу. — Тогда понятно, почему мы вас не ждали У нас теперь порядок. Спонтанных сражений не предусмотрено, всё по протоколу.

Дружинники зароптали, переглядываясь, зашевелились. Кто-то засмеялся, кто-то выругался. Иван махнул рукой, призывая к тишине, и его быстро послушались.

— Ты что несёшь, рогатый? Какой протокол? Я — Иван-царевич! Я по праву пришёл, по закону!

— По какому закону? — Боня склонил голову набок, и в этом жесте вдруг проступило что-то не по-бухгалтерски ехидное. — Грамота у вас с печатью имеется? У нас, знаете ли, устные договорённости силы юридической лишены. А грамоты вы не подписывали, в архив не обращались, в реестре числиться не можете.

— Ты… — Иван побагровел. — Ты смеёшься надо мной?

— Как бы я посмел! — Боня прижал тарелочку к груди. — Я ж бухгалтер. Я к вам с добром, помочь хочу. Вы только скажите, так я сразу заявку оформлю. Тут, — он постучал по тарелочке, — всё просто. Смотрите, на следующий месяц окошко есть. Вы один на один рубиться изволите аль с дружиною?

Я смотрела в окно, приложив руки к груди, в которой стучало беспокойное сердце. Боня казался таким маленьким, таким беспомощным на фоне дружинников и их богатырских конец, но я чётко слышала с помощью ключа, что голос его не дрожал. Боня выплевывал слова поспешно, слишком громко, но страха не показывал и смотрел в глаза царевичу прямо и гордо.

Я почувствовала рядом с собой дуновение холода и застыла, боясь обернуться.

— Ты мне зубы не заговаривай! Говори, где Кощей? Где Василиса? — кричал на поляне Иван.

— Ага, вижу, с дружиною, — проговорил Боня, что-то отмечая в «Яблочке». — За это доплата требуется. Пошлина называется.

Я глубоко вдохнула знакомый запах пергамента и мороза. Мне не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что рядом со мной стоит Кощей, но я всё-таки скосила взгляд. Он замер, заложив руки за спину, и наблюдал за спектаклем, что разворачивался перед его теремом. Некоторое время я просто радовалась его близости, улыбаясь самыми уголками губ. От Кощея веяло холодом, но мне рядом с ним становилось тепло.

— Ты же не будешь сражаться с Иваном? — наконец спросила я, сама не зная, чего больше хочет моё сердце: чтобы он боролся за меня или чтобы отказался от сражения.

— А ты хочешь, чтобы я его убил? — Кощей посмотрел на меня сверху вниз.

— Нет! Конечно, нет, — поспешно ответила я. За окном Боня подошёл ближе к Ивану, тот нагнулся и рассматривал что-то на тарелочке. — Но твои правила…

— Правила говорят, что царевич прибудет за пленной царевной. Если ты скажешь мне, что ты в плену, то я немедленно выступлю.

Я снова посмотрела в окно. Боня что-то втолковывал Ивану, тот слушал — недоверчиво, но слушал. Дружина за его спиной перешёптывалась. Голова моя чуть кружилась от нереальности происходящего.

— Если я скажу, что в плену, — проговорила я медленно, — ты его убьёшь?

— Я буду сражаться, — поправил Кощей. — А убью ли, зависит от него.

Я закрыла глаза. Иван-царевич, тот, кто должен был спасти меня, стоял снаружи, красивый, статный, при полном параде, и даже не подозревал, что его жизнь сейчас висит на волоске, и зависит не от меча Кощеева, а от моего слова.

— Я не хочу его смерти, — сказала я тихо. — Он не заслужил такого.

— Я и не предлагаю.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

Кощей помолчал, глядя вперёд, а когда заговорил, голос его был мягким:

— Чтобы ты ответила на мой вопрос. Ты моя пленница, Василиса?

Я потёрла грудь, где стало так горячо и маятно, и кристалл, что когда-то Кощей подарил мне, врезался в нежную кожу.

— Нет? — неуверенно проговорила я, вслушиваясь в это короткое слово, и с дрожью поняла, как много оно значит. А потом повторила: — Нет. Я не