Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

всех переморозить. Останавливали его лишь мои горячие протесты да насмешки Ляньгуана: его явно занимала сложившаяся ситуация. И всё же рано или поздно Ивана нужно было проводить.

Я решилась сделать это сама. Позвала с собой только Боню — на всякий случай. Пока шла до лагеря, успела несколько раз пожалеть, но заставила себя довести начатое до конца. Развернуться и скрыться было бы крайне глупо. Под моими сапожками ломались стебли сухой травы, до которой не добрался огонь, и корочки льда: ночью ударили морозы, и рыхлая влажная земля затвердела, покрывшись тонким льдистым панцирем. В воздухе пахло сыростью, прелой листвой, дымом и первой стужей. Мне не было холодно: на мне был добротный кафтан с опушкой и разрезными рукавами, меховая шапка покрывала голову, а руки я спрятала в вышитые тёплые рукавицы.

Дружинники увидели нас, начали звать и махать шапками, на которые они сменили шлемы. Иван Царевич появился ещё до того, как я подошла к лагерю. Он стоял, недвижимый, и внимательно смотрел за нами.

— Василиса… Прекрасная? — моё имя слетело с его губ вместе с облачком пара.

Я улыбнулась. Мне было приятно и его узнавание, и удивление.

— Здравствуй, Иван, сын Берендеев, — протянула я, кланяясь. Щёки царевича покрылись пятнами, то ли от холода, то ли от смущения.

— Здравствуй, Василиса Ярославна!

Боня откашлялся.

— Петровна она, — шепнул он. — Дюже лютует, когда Ярославной её кличут.

— Можешь звать меня просто Василисой, — предложила я с улыбкой.

— Василиса, но как же? Это получается, что я тебя в Кощеевом логове бросил? Послушал нечисть рогатую! — с искренним горем воскликнул он и схватился за голову. Теперь у него покраснели и уши, и шея.

Дружинники переглянулись, стали подтягиваться, недобро на Боню поглядывая. Некоторые положили руки на мечи.

— Нет! — я выставила руки, пытаясь остановить недоразумение. — Всё в порядке. Бенедикториус действовал в соответствии с уставом. Я не в плену, не страдаю и не мучаюсь. Я здесь работаю.

Над лагерем повисло неловкое молчание.

— Ну вы даёте, Василиса Петровна, — покачал головой Боня. — Вы задачу нашу легче не делаете.

Я виновато пожала плечами.

— Я менеджер здесь. Управляю теремом. И как менеджер, я хотела предложить вам в дорогу мехи с водой — из озера пить нельзя, да и из ручьёв пока тоже. У нас тут эпидемия была. Да, и еды немного: сыра, мяса вяленого хлеба. Чтобы в дороге вам веселее было.

Иван вздохнул, развёл руками.

— А я вот и не знаю, Василиса, что делать мне теперь? Я ж всю жизнь по писаному прожил: науки учил разные, за море ходил, невесту выбрал, — он показал на меня. — Невесту ту Кощей-супостат украл, так я вызволять поехал, как всякому царевичу полагается. А теперь что? Есть у меня перо жар-птицы, яблоки молодильные. Яблоко на золотой тарелочки. Ограниченная чеканка! — горько усмехнулся он, демонстрируя свою тарелочку. — А что со всем этим делать, не ведаю.

Мне стало жаль Ивана. Проживать роль проще, но когда она ломается, оказывается, что смысла за ней не было. И надо его искать, а как делать это, никто не подсказывает. В чём теперь был смысл жизни Ивана Царевича, который не спас невесту и не победил Кощея.

— Просто живи, — тихо, ласково попросила я, погладив Ивана по руке. — Возвращайся в своё царство, помогай отцу. Невесту себе подбери… Уж не знаю, какую. По уму, по сердцу — как тебе угодно. Это всё, — я обвела рукой поляну, и озеро, и Тёмный лес, — не конец, а только начало. Твоё начало, Иван.

— А где же твоё начало, Василиса? — пылко спросил он. — Ты его нашла?

Я пожала плечами:

— Наверное, там же, где и конец. Не волнуйся за меня, я не пропаду.

— Так что же передать твоему батюшке? — спросил Иван. — Он же с горя поседеет, коль узнает, что дочка его единственная у Кощея на посылках.

— Я ж не на посылках, — я покачала головой. — Ну если хочешь, скажи, что я гостья дорогая. Смотри, в какие кафтаны Кощей меня наряжает! Я пью китайский чай с полубогами и читаю древние истории. Скажи отцу, что ему не нужно стыдиться за меня.

Иван посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Добро. Коль говоришь так, значит, и впрямь не мучает тебя Кощей, впрямь ты его гостья. Только обещай, ежели обидит тебя, ежели останешься без крова, то приедешь в Берендеево царство. Тебя там будут ждать всегда как дорогую сестрицу.

— Спасибо, Иван. Доброй дороги тебе. И вам дороги доброй, славные богатыри! — прокричала я громко, и мы с Боней поклонились им. — Благодарю, что приехали за мной и вознагражу вас пищей сытной.

Дружинники встретили мою идею радостным гомоном, и на том я посчитала свой долг перед Иванов Царевичем закрытым. Я стояла на крыльце и наблюдала, как его дружина снимается с лагерем, получив обещанный провиант, а рядом со мной всё крутилась Олёнка.

— Ты скажи мне, удалось сарафаны царевнам подшить? — спросила я. С уходом мороков работы становилось всё больше.

— Нет, Василиса Петровна, — беспечно ответила Олёнка и мечтательно вздохнула. — Каковы богатыри, а? Мне б замуж за такого пойти. Аль за царевича? — встрепенулась она. — За царевича-то получше будет.

— Вот что, Олёнка, ты не обижайся, но ты живёшь тут уже пару дней. Ешь, пьёшь, мужиков рассматриваешь, а толку от тебя — ноль! Ты не в санаторий приехала, — я упёрла руки в бока. — Поэтому сегодня же отправляешься домой.

Олёнка радостно подпрыгнула.

— Ой, как славно! А подарков дадите? Чтоб телегу целую?

— Дам, — пообещала я и тут же крикнула, скрываясь в тереме: — Шаркунь! Подготовь-ка телегу самоходную. И наполни её углём.

Наступил вечер, и терем казался даже тише и темнее, чем обычно. Я ждала Кощея у него в кабинете, надеясь побыстрее подписать бумаги и закончить этот день с кружкой горячего молока и лепёшками. От скуки я гоняла яблоко по тарелочке, и она улавливала то одно изображение, то другое. Меня заинтересовал дородный бородатый боярин, который стоял у своей тарелочки и с волнением оглаживал бороду.

— Это… Как же там… — кряхтел он неловко, и я с любопытством подалась ближе. — Людмилка! Я тут вирши для тебя сочинил. От всего сердца своего. Послушаешь? Это… Полюбил я тебя, словно месяц — ночь, — пробасил боярин, переминаясь. Я почувствовала, как начинают гореть щеки от острого чувства смущения и сопричастности и приложила к ним ладони. — Словно солнце — росу на заре. Я бы всех от себя прогнал прочь, кроме мыслей моих…

Пальцы с тёмными когтями ловко схватили яблочко, не позволив мне досмотреть признание до конца.