Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

Она сказала это совершенно искренне. Конечно, проявлять подобную брезгливость – слабость непростительная, но, будучи у воды, почему бы не смыть с себя грязь? Заодно можно произвести некоторую проверку.

Лалаге подобрала распустившиеся волосы, замотала их узлом, а затем ступила в воду. Валент и тут не солгал – течение сильное, вода холодная, особо не расплаваешься. На мелководье тоже не поваляешься – дно у реки каменистое, а чуть дальше шагнешь – глубоко. Она умылась, окунулась несколько раз и повернулась к берегу – посмотреть, что делает Валент.

Лично она на его месте быстро проверила бы вещички попутчицы, – вот они, неприглядной кучкой лежат. Но он не стал выяснять, что за птица досталась ему в спутницы. Его больше привлекала сама спутница. Он приподнялся, сел, уставясь на Лалаге.

Она вышла из воды, подняла руки, поправляя волосы. Знала, что делать, – ее этому учили. На ее теле, в призрачном предутреннем свете казавшемся мраморно-белым, не было ни шрамов, ни ожогов. В приюте заботились, чтобы воспитанницы избавлялись от подобных отметин, если их заполучали. Но Лалаге за все годы не была ранена столь серьезно, чтоб мог остаться шрам.

Распущенные волосы, в которых запутались последние бусины, упали на плечи. Темное на белом. Чистота юности – и тьма страсти. Такое сочетание весьма действенно.

На Валента оно точно подействовало. Лалаге нагнулась, чтобы взять платье, а когда подняла его, то Валент уже был рядом. И про усталость забыл, и про рану.

– Асна, мы ведь и так… собирались этой ночью быть вместе…

Больше слов у него не нашлось. Он обнял ее и жадно прижал к себе. Она отбросила платье в сторону, чтоб не мешало. Сначала Валент целовал ее в губы, затем спустился ниже, как младенец, ищущий губами сосок.

Тогда она и ударила его ножом стражника, который прятала под платьем. Била в печень – при разнице в росте удар в грудь мог оказаться не смертельным, еще неудачнее был бы удар в голову. А так он умер сразу.

Вот что она могла бы сказать ему.

«Знаешь, моя мать была крестьянкой, вдовой, и жила на окраине деревни, возле реки. Однажды где-то поблизости было сражение, и после него матушка выловила из воды раненого мужчину и приволокла к себе. Перевязала и выходила. А когда он малость окреп, то изнасиловал ее, ограбил и смылся. Мать в деревне травили из-за приблудного младенца, издевались над ней. Свое отродье она ненавидела, но придушить меня у нее не хватило храбрости, поэтому она избавилась от меня, отдав в приют. Я была тогда мала, но успела усвоить – ни одно доброе дело не остается безнаказанным».

Так она могла сказать, но не сказала. Потому что успела усвоить и другое – кто говорит, когда нужно бить, долго не живет. И давно решила не болтать – ни когда станет убивать, ни когда придет черед быть убитой.

А скорее всего, она просто об этом забыла.

Прости, Валент Прочида. Теперь ты полезней мне мертвый. Когда обнаружится пропажа документа, то лучшей кандидатуры на должность похитителя, чем неудачливый мятежник против Лавернов, беглый офицер городской стражи, убийца своих товарищей, – не найти. Главное, чтоб и тебя не нашли. Надобно об этом позаботиться.

Лалаге увязала камни поувесистей в оборванную шаль, а узел навесила на шею мертвецу. Напихала камней ему в сапоги и в карманы, затем затащила тело на глубину. Туда же отправился и меч.

Хорошо, что она сейчас нагишом. Кровь легче смыть. Конечно, платье сейчас изгваздалось так, что дальше некуда, но кровавые пятна привлекут внимание и на одежде нищенки. А именно нищенкой она сейчас станет – грязной, босой и оборванной. Пока не настанет время измениться.

В Димне ее не искали. Свидетелей драки у Дома Старшин не осталось. Бельт после запоя вообще забыл, с кем он выступал на площади. Квиннел умудрился поссориться с кем-то из городской стражи и загремел на пару седмиц в каталажку. Когда он вышел на свободу, то обнаружил, что напарница его не дождалась. Он нисколько не обиделся. В искусстве, как и на большой дороге, каждый сам за себя.

Глава 4

Наставники и ученики

1557 г. от У. К., за двенадцать лет до событий.

Аббатство Семи Богов

– Случилось это в Михале, за много лет до нынешней смуты. Была тогда империя Михаль сильна и могуча, но сие не значит, что царили там сплошные мир и благодать. Нет, бывали и войны, и мятежи, и по части веры тоже не все было гладко. Ибо хотя Канон Семерых был утвержден именно в Михале и жреческая коллегия Астарени почиталась в мире главной, как раз в Михале никак не могли договориться, что в Каноне верно, а что нет и что там должно стоять на первом месте. Случались из-за того расколы и ереси. И были среди еретиков некие, именуемые кордиалистами, каковые считали, будто Сердца Мира должны почитаться не менее Семерых. И ежели вы скажете, что в этом утверждении ничего преступного нет, так я отвечу – это сейчас. А поначалу велись из-за этого войны, и искоренить ересь никак не удавалось, потому что следовали ей не одни лишь бедные крестьяне да бродячие проповедники, но порою люди весьма влиятельные. И потому власти вынуждены были разрешить кордиалистам исповедовать свою веру, но смотрели на них с подозрением. Впрочем, моя история будет не о них.

Жил в те времена генерал по имени Наом, из тех, кого именуют Карающий меч империи. Много лет сражался он за императора, возглавлял походы на сопредельные страны, отражал вторжения и подавлял мятежи, и все это одинаково успешно, но милости у своего повелителя так и не снискал. Ибо император Доннкайд был человеком, твердо придерживавшимся Канона, а Наом исповедовал кордиалистскую ересь. Всеми силами пытался император отвратить генерала от его заблуждений, но тот упорствовал. Казнить Наома он не мог, ибо не совершал полководец преступлений против короны и власти. Вы скажете, что это мало кому из владык мешает, однако Доннкайд был не таков. И, будучи в сильном раздражении, давал он Наому такие поручения, от которых тот мог отказаться, полагая их приносящими дурную славу. Ибо мало кому из полководцев льстит имя карателя. Тогда бы у Доннкайда был повод объявить Наома изменником. Но генерал был человеком добросовестным и выполнял то, что ему приказывали, – даже если при этом гибли те, кто в войнах не участвовал. И среди жителей Михаля было немало тех, кто почитал его чудовищем, для других же он, наоборот, стал героем. А Доннкайд раздражался все больше и больше, и