Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

или косвенно отказывала ему в независимости, нанося урон своими дерзкими замечаниями, но почему-то сам оспаривал её возможность самостоятельного выбора политического пути.

– Я выходец из бывшей колонии, – зачем-то сказал Пол, чтобы, наверное, утвердить свою позицию веры в независимость и борьбу за неё.

– Нет, Пол. Вы – выходец из колонизаторов. И если бы не эпоха великих географических открытий, то вы были бы, наверное, простым жителем Британских островов. Если бы вообще были, – Сэмюэл в последнее время стал слишком уверен в себе.

А Блэквелла ситуация очень забавляла, он вновь улыбнулся, ничуть не оскорбившись. Вообще редко какие слова на исторические темы могли задеть его. По большей части потому что ему была чужда такая вещь, как излишняя национальная гордость.

– Вы – увлекательный собеседник, Сэмюэл. Почему мы с вами так не общались раньше? – добродушно спросил он.

– А вы почаще заезжайте к нам на континент. Я – один из немногих друзей, которые у вас там остались.

– Ничто не вечно, – ответил Пол, намекая на расширение круга друзей, но прозвучало двояко.

Сэмюэл лишь пожал плечами. В конце концов, он не собирался предсказывать будущее. Но Пола заставили задуматься его слова. До текущего момента он не особо разделял панические настроения собственного советника, который вот уже несколько месяцев ему твердил, что они на пороге грандиозной катастрофы цивилизационного масштаба. Не то чтобы Блэквелл стал разделять их теперь, но корни этих высказываний он, наконец, увидел воочию. И причину роста нервозности Лероя Макферсона – тоже.

Рефлексировать долго на тему борьбы цивилизаций и подходов Пол не собирался. И убеждать президента Руанды в чём-то – тоже. В конце концов, он здесь вообще не для этого. А Руанда и вовсе никогда не являлась целью его дипломатических изысканий. Всё остальное – лишь разговоры за столом. Которых будет ещё неисчислимое множество. И которые в большинстве своём ни к чему не ведут.

Сэмюэл быстро переключился на другого лидера мирового большинства, оставив Пола в уже привычном ему одиночестве этого вечера. Ещё ни на одном международном мероприятии он не находился в таком положении, где вынужден был бороться за внимание. К тому же с таким сильным соперником. Поэтому ему и не оставалось ничего, кроме как наблюдать за ней. И слушать, пытаясь вставить хотя бы несколько своих фраз.

За этими беседами Пол и не заметил, как почти все гости исчезли, а само мероприятие близилось к завершению. В какой-то момент в этом огромном зале они остались с ней почти одни. Недалеко доносился очередной спор Лероя и Анастасии. Странно, что они заговорили только сейчас.

Станислава неожиданно предложила ему провести экскурсию по резиденции. Он, хоть и отчего-то слегка сбитый с ног её предложением, лишь кивнул в ответ и улыбнулся, будучи не в состоянии придумать нечто остроумное. Они направились к выходу, обменявшись многозначительными улыбками со своими советниками, которые ради этого на секунду отвлеклись от своего высокоинтеллектуального спора о роли стран в истории.

Филин вела его по коридору и, каждый раз заворачивая за угол, зачем-то проводила рукой по стене, будто поглаживая её. Пола завлекало это движение, и он внимательно всматривался в то, как её пальцы слегка поигрывают на поверхности стен и рисуют волнистые символы на ней. Она что-то ему говорила про историю поместья, а он даже что-то ей отвечал и задавал вопросы, но ничего из этих слов не задерживалось у него в голове. Иногда ему казалось, что это просто набор звуков.

Вся резиденция была выполнена в некой современной интерпретации неорусского стиля, где минимализм соседствовал с величественностью, а брутализм с концепцией русского терема. Это разительно отличалось от того дома, который выбрал для проживания предыдущий президент России. Он был выполнен в стиле неоклассицизма. Пол не знал, утверждала ли она проект или это здание изначально было таким, и его лишь «осовременили», но считал символичным, что именно она живёт в подобном доме. Пол хотел бы увидеть, на что похожа её резиденция в Москве.

В одном из коридоров они остановились напротив достаточно известной картины. Это уже не первый шедевр мирового искусства, который он заметил в этом доме.

– Любите искусство? – спросил он у неё.

– Нет, – ответ показался ему неожиданным. – Изобразительное – нет. Я даже не знаю, кто это написал.

– Караваджо. «Семь деяний милосердия», – ответил он, посмотрев на неё. – Но я думаю, что это реплика. Пусть и очень хорошая.

– Отчего такая уверенность? – она склонила голову набок, вглядываясь в картину.

– Потому что оригинал находится в Неаполе.

– Значит, вы разбираетесь в искусстве, – протянула она.

– Ну, я…

– А это кто? – перебила, подойдя к другой картине.

Он игриво улыбнулся, предпочитая пока игнорировать произведение искусства и изучать лицо Станиславы. Для него она определённо была красивее любого шедевра живописи. Вряд ли хотя бы один его любимый художник мог создать нечто хотя бы отчасти напоминавшее её. О чём он?..

Но ему определённо льстило то, что хотя бы здесь, в этой теме, он может быть её проводником.

– Не знаете? – вопрос вывел его из размышлений и заставил глаза оторваться от её лица.

Станислава с вызовом посмотрела на него, и только тогда он взглянул туда, куда указывал её палец. Вздохнул.

– Рембрандт.

– А…

– «Возвращение блудного сына».

– Оригинал?

– Не знаю. Он у вас в Эрмитаже.

Станислава улыбнулась, но ничего не ответила. Она провела его чуть дальше, в огромный зал, где уже располагались различные пейзажи.

– Васнецова вы не можете не знать, – он указал на одно из полотен.

– Конечно, могу. Он же умер, – её безмятежность и прямота заставили его рассмеяться. Но он не знал, уместно ли это было: вдруг она совсем не шутила.

Через несколько мгновений тишины она подвела его ещё к одной картине Рембрандта, которую он никогда не видел в своей жизни.

– Эта для вас, – сказала она. Он нахмурился. – «Неверие Фомы». Тоже у нас. Но в Москве.

Пол улыбнулся, вспомнив, как проболтался о своём втором имени, хотя она и не просила его. Долго вглядывался в картину, пытаясь, наверное, найти там себя.

– Подарить? – и вновь резкое прерывание его мыслей.

– Шутите?

– Возможно.

И тут он понял.

– Вы меня обманываете. Вы разбираетесь в искусстве. Я не знал название этой картины.

– Я не разбираюсь в нём – я знаю лишь то, что расположено в резиденциях. Глупо было бы не знать, правда? Вдруг вы спросите, – она пожала плечами. – Но это реплики.

– У вас только реплики?

– Картинам лучше в музеях. Я разницы не вижу: копия или оригинал. И мне не важно. Удовольствие от картин никогда не получала. Поэтому пусть ими наслаждается ценитель. В музее.

– То есть искусство – в массы.

– Вы за элитарность?

– Возможно. Это прежде всего вопрос статуса. Какой смысл смотреть на копию, если я знаю, что могу повесить оригинал. Кого я должен пытаться обмануть? Ведь ценность определённой картины именно в том, что её написал конкретный художник. Не притворщик.

– В притворстве нет ничего страшного. В конце концов, время никого и ничего не щадит. Краска теряет свои оттенки и осыпается, слова теряют смысл и значение… Чем вы докажете, что оригинал и есть оригинал, если для этого вам нужно подтверждение другого человека, специалиста? Почему он не может вас обмануть, как и всех? Кто может подтвердить, что под картиной имя того живописца, который её написал? Если все его современники мертвы, – Станислава таинственно улыбнулась.

– Так можно подвергнуть сомнению всё, даже нас с вами, – зачем-то он сказал это достаточно тихо, почти шёпотом.

Она повернулась к нему всем корпусом и сделала шаг навстречу, оказавшись почти вплотную. У него пересохло в горле, а она аккуратно поправила воротник его пиджака, заведя руку за шею. После прошлась ладонью по его плечу, отчего по его телу со скоростью света пронёсся заряд тока, и отошла обратно.

Пол прекрасно понимал, что она играет с ним. Или проверяет. Или пытается найти его красные линии. За сегодня они уже несколько раз ходили по этой тонкой грани дозволенного, и он не знает, каково ей, но с каждой попыткой дышать и сдерживать себя ему становилось тяжелее.

– Знаете,