Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

– Я понимаю.

На какое-то время в воздухе повисло молчание. Они стояли друг против друга в абсолютном недоумении, что именно следует друг другу сказать. Тогда Пол решил вставить дополнение к своим словам. Совершенно, кстати, неуместное в их ситуации:

– Я просто не знаю, что с этим делать.

Станислава смотрела на него, боясь лишний раз моргнуть. Всё её тело сжалось в напряжении, она не могла пошевелиться, так как не хотела выдавать своё состояние, хотя и была уверена, что Пол всё заметил. С одной стороны, его слова в некотором роде разозлили её. Пол как будто пытался манипулировать ей, застать врасплох, вывести из колеи. Была ли это его тактика? Хотел ли он таким образом получить её расположение? Ещё большее расположение? С кем он согласовывает свои действия и согласовывает ли с кем-либо? С другой стороны, его признание глубоко тронуло её, но безэмоциональность Пола немного пугала, обескураживала, ведь он вроде как фактически объяснялся в чувствах. Как можно этому поверить при такой сдержанности, при такой холодности? Может, это лишь обманка? А, может, это правда, и он держится из последних сил, чтобы не выдать глубинные переживания, признать фактическую капитуляцию перед ней, и поэтому так себя ведёт.

Что она должна ему сказать и зачем? Ей очень бы хотелось объясниться с ним на русском, но вряд ли он бы понял её сложные обороты и метафоры, её интонацию. На английском всё казалось каким-то официальным и бесчувственным, а Станислава желала, чтобы он осознал трагичность её ситуации. Про трагичность его ситуации она почему-то не задумывалась. Впрочем, оно и ясно: Пол был в тупиковом положении, потому что думал, что это не взаимно. Станислава была в тупиковом положении, потому что думала о том, что он не должен знать, что это взаимно. Однако желание беседы на родном языке противоречило её рациональным доводам – она не хотела просто сказать ему, что это неуместно. Он должен был услышать её по-настоящему, ведь они всегда говорили на его родном языке, а не на её, а разве можно увидеть истинную сущность человека через призму иностранного языка? Она хотела объяснить ему, что при других обстоятельствах всё могло бы быть иначе, но они не в том положении, чтобы выбирать, с кем и как быть. Через её «не получится» должна была пройти целая плеяда чувств, о которых нельзя говорить. Но вложить эти идеи в английский она бы не смогла. Ей нужны были обороты с конкретными оттенками, которых там никогда не было.

И потом – правдивость. В этой профессии было так много лжи, что она и сама не была уверена в их способности на высокие чувства. Что кто-то что-либо делал искренне, без задней мысли. Она, впрочем, начала их сближение, потому что считала, что дружеские отношения позволят добиться большего, а он? Каковы его мотивы? Зачем он выучил русский? Зачем решил всё сказать именно сейчас, накануне важнейшего саммита в её жизни, когда спасти Мафазиму кажется уже не мечтой? Чтобы она завтра уступила ему – этого он хочет? Или…

Столько мыслей и вопросов проносилось в голове, ей казалось, что они уже вот так вот час стоят молча напротив друг друга. При этом скрывая бушующие ураганы сомнений, противоречий и чувств внутри себя за дипломатично каменным лицом. Станислава полностью потерялась: она очень хотела ему верить, но не могла позволить себе затуманенный разум и ловкий обвод вокруг пальца.

– Зачем вы это делаете? Вы знаете и последствия, и урон, и… – в ней понемногу закипала злоба. На него, на всю ситуацию, на этот абсолютно неуместный драматизм. По большей части из-за собственных мыслей, ведь она сама себя убеждала в том, что он лжёт. А его ложь в такой трепетной теме вдвойне оскорбляла её. – Это какой-то… Вы подставляете и меня, и себя под буквальный каток! Сейчас, когда всё и так нестабильно, и я просто не понимаю… Я просто… Зачем?

Станислава отошла к окну и уставилась в него, чтобы немного перевести дух. Она не хотела говорить ему ничего, о чём потом пожалеет.

Пол долго молчал, внимательно наблюдая за её метаниями по помещению, лишь предполагая агонию, но не видя её. Она чувствовала его взгляд, такой пронзительный, и с некоторой злобой, но посмотрела на него. Только тогда Пол Блэквелл заговорил.

– Было бы проще, если бы я вас ненавидел, правда? О, как бы я хотел вас ненавидеть, – он говорил тихо, чтобы скрыть эмоциональность, и медленными шагами стал приближаться к ней. По шагу на предложение. – Ненавидеть всей своей душой, чтобы это чувство обжигало наши с вами переговоры и заставляло меня настаивать и наступать. Но как бы я ни пытался, как бы ни уговаривал себя, я не смог этого сделать. Уже тогда, во время нашей первой встречи, я понял, что просто не в состоянии вас ненавидеть.

– Пол, – из её уст его имя всегда звучало диковинно, хотя в нём не было сложных звуков. Просто она слишком старалась сказать его правильно по-английски, хотя часто получалось что-то странное. Наверное, было бы проще говорить простое русское слово «пол» вместо попыток изобразить американский акцент.

Он не дал ей продолжить.

– И я подумал, что ничего страшного. Ненависть – ослепляющее чувство, оно не даёт видеть картину целиком. Но и другом я вашим быть тоже не хотел. И не мог. Дружба справедливее ненависти, она не такая ослепляющая, ты обычно выбираешь принимать недостатки своего друга. Без гиперболизации, без отрицания. Дело даже не в моём желании… Дружба не ослепляет, но вы… Вы, Станислава, меня ослепили. И как бы я хотел быть ослеплён ненавистью к вам, но к нашему большому сожалению… – Пол скривил лицо, как будто ему было очень больно и неприятно это говорить. Блэквелл уже практически вплотную к ней подошёл.

Она вздёрнула голову, обращая свой взгляд на него. Он был выше её где-то на голову, хотя она была на каблуках и сама достаточно высокая. Мало кто из окружавших её мужчин в силу этих обстоятельство оказывался выше неё настолько, чтобы ей приходилось придавать этому значение. Раньше Станислава особо не обращала внимания на это, но вследствие сказанных слов и их общего отчаяния такая разница в росте заставляла её чувствовать себя ещё более уязвимой.

– Что ты от меня хочешь? – она прошептала это, для более громких звуков они были слишком чувствительны.

Пол выдохнул и на мгновение закрыл глаза. Ему нечего было сказать ей. Он и сам-то не до конца понимал, что от неё хотел. Понимания? Взаимности? А дальше-то что? Какой финал этой истории? В каком-то смысле он хотел, чтобы она его растоптала, разбила, отвергла. Чтобы он возненавидел её, чтобы не испытывал иллюзий насчёт неё, чтобы он перешагнул через неё и пошёл дальше. И где-то в глубине души он надеялся, что она скажет ему, что он идиот, если возомнил себе, что она может его полюбить. Ведь Пол Блэквелл – её враг.

Станислава стояла перед ним совершенно безоружная, в ожидании, что он сам всё поймёт, что он уже всё понял. Что она всё время поддавалась ему, запуская неосознанно цепные реакции, ведущие к этому моменту. Что её действия были предсказуемы, взгляд выдавал истину, а слова она слишком тщательно подбирала, чтобы не навредить им обоим. Своим вопросом она сняла свою последнюю защиту, разрушила последнее сознательное укрепление, пытаясь подтолкнуть его к действию. Полу было достаточно дотянуться и взять, она уже была готова сдаться добровольно, потому что была не в силах сделать первый шаг. Она и так много уступила – в конце концов, ради него стала уязвимой. Но он