Полостан - Нил Стивенсон

тут она сообразила, чем он занят. Пальто на нем было с прорезями, позволявшими добраться до брючных карманов. Что этот человек и сделал. И добрался не только до карманов. Его выпирающая под тканью рука ритмично двигалась.

Он посмотрел Авроре в глаза и понял, что она поняла.

– Не беспокойся, – сказал он. – Ты для меня слишком стара.

Она не сумела придумать ответ.

– Я просто вообразил тебя двумя годами моложе, – мечтательно продолжал человек в круглых очках. – Как Паттон тебя имел. Да, имел в жопу.

– Он меня не имел.

– А мне хочется думать, что имел.

– Не поймите меня превратно. Паттон омерзителен. Он убил моего отца. Но он никогда не сделал бы того, что вы воображаете.

– Дай-ка угадаю. Ему не позволила бы честь. Чувство буржуазных приличий.

– Именно.

Он завел глаза к потолку.

– Так еще слаще! Он унижает себя – и тебя – одновременно. В конюшне, мне думается. Все лошади смотрят. И жеребцы. С их большими, твердыми…

Он закрыл глаза. Аврора стала свидетельницей гримас и звуков, свойственных мужчинам в такие мгновения. Затем он выпустил весь воздух из легких. Затем глубоко вдохнул. Через несколько мгновений он зашевелился, рукой, которая до сих пор не работала, извлек из кармана носовой платок и вытерся. Покончив с этим, он обнаружил, что брезгливо держит двумя пальцами замаранную тряпицу и пытается решить, что с ней делать. Его взгляд скользнул по животу Авроры, и та вздрогнула, гадая, какие мысли проносятся в его голове. Однако в конце концов он опустился на корточки рядом с буржуйкой, открыл дверцу и бросил тряпку в огонь. Мгновение она горела, бросая ярко-желтые отблески на его лицо, так что на месте глаз остались лишь янтарные диски очков. Он уперся локтями в колени, задумчиво глядя на языки пламени.

– Ты знаешь, что это за река? – спросил он.

– Урал.

– Да. – Продолжая смотреть в пламя, он махнул левой рукой в одну сторону: – Там Европа. – Правой в другую: – Азия. Мы точно на границе. Это в числе прочего делает нас культурно, духовно отличными от Европы. Я думал об этом, читая отчет Шпака. Твои слова про Чикаго и про то, что он служит аналогичной границей между восточными штатами – более европейскими, насколько я понял, – и западными. Огромные территории. Полные дикарями и дикостью. Из-за того-то Америка тоже другая. В чем-то, как и Россия, возможно.

Тут он сквозь постэякуляционную задумчивость вроде бы вспомнил, что его собеседница голая и привязана к железной кроватной сетке.

– Я удовлетворен, – объявил он, захлопывая дверцу буржуйки.

Аврора догадывалась, что он говорит не о плотском удовлетворении.

– Чем?

– Доказательствами. Во-первых, что ты не сумасшедшая. Впрочем, этот вопрос был снят сразу после моего разговора с Протоном.

– Что Протон Физматов мог сказать о моем душевном здоровье?

– Что твой выкидыш был зародышем с врожденными дефектами из-за облучения рентгеном на ранних стадиях беременности. Не монстром.

– И?

– А, во-вторых? Что ты не заслана. Не шпионка. Пойми, самый факт, что ты слишком идеальна, слишком хороша, чтобы такое могло быть на самом деле, – вызвал подозрения.

– Идеальна для чего?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

– Однако твоя история слишком неординарна. Не то, что они бы выдумали. И ты слишком… – он скользнул взглядом по ее телу вниз, начиная с лица, затем вверх и вновь остановил взгляд на лице, – заметна. Они бы выбрали девушку постандартнее. Сочинили бы ей менее примечательную легенду. И не отправили бы ее в Магнитогорск. – Он фыркнул. – Кто вообще приезжает в Магнитогорск?

«Вы и я, очевидно», – могла бы ответить Аврора.

Он взглянул на часы.

– Я прикажу тебя отвязать. Мы опаздываем к обеду!

16. Чикаго. Конец лета 1933 г

Через три дня генералиссимус небес улетел со своей армадой в Нью-Йорк, а Дик двинулся в ту же сторону на заднем сиденье семейного автомобиля. Они с Дон увиделись еще один раз. Не то чтобы Дик ее избегал (хотя он мог бы проявить чуть больше настойчивости), просто она не знала, когда Бальбо вновь заявится на ярмарку и привлечет чернорубашечников, а те – агентов ФБР. Читать расписание его дня в газетах полной гарантии не давало – квадрумвир любил приходить инкогнито, когда не посещал матчи по конному полу в шикарных пригородах или мессы в кафедральном соборе. Поэтому Дон сказала Гринам, что возьмет несколько выходных. Она провела их в дешевой гостинице. Теперь она могла себе это позволить (а если честно, могла и раньше), а неожиданная встреча с Немым Элом открыла ей глаза на то, что следовало сообразить раньше: очень неразумно селиться с людьми, известными своей принадлежностью к компартии. Запасной план прихватить «томми» и вступить в банду Бэрроу представлялся не очень практичным, учитывая, что ни федералы, ни техасские рейнджеры не знали, как эту банду найти.

В последний раз они с Диком встретились у стойки с газировкой, когда Бальбо и его сторонники должны были присутствовать на праздничном мероприятии в Обществе Данте Алигьери. Свидание прошло хорошо, но Дон видела, что Дик теряет к ней интерес. И немудрено – близился его отъезд, после которого они больше не увидятся.

Дон ни о чем не жалела. Она удовлетворила свое любопытство по поводу секса. Первый раз оказался совсем не таким плохим, как говорили некоторые. Дик тоже удовлетворил свое любопытство и, судя по всему, нашел секс отличный штукой. Второй раз они перепихнулись в обувной лавочке: Дон сидела на выключенном рентгеновском аппарате, задрав юбку и вжимая плоские каблуки своих стильных оксфордов в тощий зад стоящего Дика. На это свидание он захватил презерватив. Словно ухажер, который явился на первую встречу без букета, но на второй дарит его с удвоенной галантностью, Дик торжественно извлек презерватив из кармана и надел одним уверенным движением, говорящим, что он тренировался на неживых предметах. На пароходе, когда Дон на него навалилась, он что-то бормотал про контрацептивы, и она подумала, какой же он славный. Как ни странно, больше всего Дон жалела, что не познакомилась с его родителями; ей думалось, что они воспитали Дика не столько хорошо (в обычном смысле слова), сколько искусно. Вколотить вежливость можно в каждого. Однако у Дика было редкое свойство – сочетать грубое желание с некоторыми усилиями думать о других, тем более трогательное при его стеснительности.

На следующий день и Дик, и Бальбо с его сотней отважных авиаторов покинули Чикаго. Второе событие было, разумеется, обставлено более торжественно. По Мичиган-авеню прошел парад; зрители стояли в десять-пятнадцать рядов, в последний раз проветривая зелено-бело-красные флаги, женщины поднимали младенцев