Полостан - Нил Стивенсон

над головой и кричали: «Это для Муссолини!» Посмотрев матч по конному поло в Форт-Шеридане, Бальбо запрыгнул в «Савойя-Маркетти» и унесся впереди своих сторми в Нью-Йорк, пролетев где-то по пути над автомобилем Диковой семьи – она отбыла несколькими часами раньше без кавалерийского эскорта, фашистских приветствий, духовых оркестров и конного поло.

Дон гадала, разумно ли оставаться на работе, где она все время на виду. Надежнее всего было бы уехать подальше. Но что значит подальше? К своим в Монтану? В Сиэтл? В Советский Союз? И так ли на самом деле велик риск? Ее ни разу в жизни не арестовывали. У ФБР нет ее фотографий и отпечатков пальцев. Немой Эл, без сомнения, включил в свой отчет описание ее внешности, но, насколько она знала, больше никто из копов не мог ее опознать. Эл не знает ее настоящего имени; у нее даже нет настоящего имени. А теперь, когда Бальбо улетел, фэбээровцам, специализирующимся на засланных подрывных элементах, незачем больше шататься по «Веку прогресса».

И тут ее посетила странная мысль: надежнее всего было бы убрать Немого Эла.

К практическим действиям Дон не перешла. Хотя у нее был пистолет-пулемет, она понятия не имела, как отыскать и застрелить фэбээровца. Однако самая мысль об этом изменила направление ее раздумий, как магниты изгибают траекторию космических лучей. Ей вспомнился Советский Союз, где такие расчеты приводят к решению о ликвидации. Как будто деяния ЧеКа и ОГПУ породили сигнал, и сигнал этот, словно чудесные эманации маркиза Маркони, невидимо обогнули половину земного шара и срезонировали с неким кристаллом, внедренным в ее детскую головку, когда она видела, но не понимала облавы в Петрограде. И как интерферируют близкие радиочастоты, Дон, слушая эту передачу, услышала кое-что о Бонни и Клайде. Антикоммунисты в Штатах любили говорить, что нынешние правители СССР немногим лучше гангстеров. Дон едва ли могла на это возразить, учитывая, что в прошлом году она по отцовскому указанию покупала у гангстеров оружие. Однако, перечитывая стихотворение Бонни Паркер, она все больше и больше видела в нем революционный документ, протест против тюрем, таких же бесчеловечных, как лагеря в Сибири или Германии. Бонни и Советы не столько интерферировали в своих передачах, сколько вещали на одной частоте.

Дон вернулась к работе, как будто ничего не произошло. Это могло быть глупейшим приглашением к революционному мученичеству, но отчего-то ей делалось спокойнее с каждым новым человеком, увидевшим ее лицо, как будто прятаться на виду – самый надежный метод. А лицо ее видели многие. Выставка приняла своего десятимиллионного посетителя. Все население США составляло сто двадцать пять миллионов. Очень скоро число посетителей перевалило за четырнадцать миллионов. А может, время побежало быстрее. Выставка теперь ощущалась совсем иначе. В первый день Дон заплатила пятьдесят центов и вошла сюда с твердым намерением устоять перед шквалом пропаганды, а в итоге полюбила нелепый мишурный блеск и бодряческий задор выставки. Теперь все казалось немного чрезмерным, немного натужным. Лающий песок с Кауаи, безрукий и безногий художник из Канады, шведские певцы из Су-Сити, коллекции мужских воротничков, палисандровое дерево из Коста-Рики, бьющаяся модель человеческого сердца, пианино с двумя клавиатурами, личный Коран султана Сулу, старейшая чешская Библия в США, выступления бойскаутов, живые гориллы (голливудские актеры в костюмах из шерсти яка) – все как будто силилось достичь той подлинности, которой обладал «Век прогресса» в свои первые недели.

Дон часто возвращалась к аттракциону в Павильоне компании «Вестингауз»: двадцать долларов золотыми монетами и блюдо с печеньем в открытом окошке. Всякий, кто к ним тянулся, перекрывал рукой невидимый луч, тень падала на фотоэлемент, и в окошке выдвигался заслон. Дик объяснил ей про фотоэлектрический эффект и рассказал, как Эйнштейн тридцать лет назад все это распутал – а теперь открытие используют в автомате, чтобы не дать детишкам стащить печенье! Он находил это забавным старьем, как и жюль-верновскую рентгеновскую трубку для продажи туфель. По мере того, как лето близилось к середине, Дон все больше и больше видела в аттракционе метафору всего, связанного с ярмаркой, включая самого Дика. Она переспала с ним, точно зная, что перекрывает незримый луч, включающий заслон. Дик уедет и забудет о ней. Может, она подражала своей матери, которая переспала с бандитом Джимом О’Фаолейном и забеременела Дон. Может, претворяла в жизнь революционные взгляды на секс и мораль. А может, просто шла на риск ради острых ощущений, как комсомолец записывался в Красную армию и уходил воевать с казаками. Однако июль сменился августом, и Дон захандрила. Ей вспоминалось, с каким лицом мать, когда рак добрался до ее мозга, говорила про своего Джимми и как рыдали в петроградской коммуналке женщины, брошенные мужчинами по официальному дозволению советских теоретиков. Стало ясно, что главным в «Веке прогресса» было прибытие воздушной армады маршала Бальбо и короткий роман с Диком. Дальше все просто медленно сходило на нет.

Кроме того, что несомненно росло в ее животе.

У Дон была задержка больше месяца. То, что она иначе видела вещи и реагировала на них тоже иначе, можно было списать на усталость от выставки, на перемены в самой выставке, на то, что «она была с парнем» и сделалась женщиной, поэтому и на мир смотрит другими глазами, однако по мере того, как неделя за неделей месячные не приходили, Дон начала думать, что причина – в телесных и душевных изменениях, вызванных беременностью.

Обувная лавочка – по крайней мере по вечерам – находилась буквально в тени «Солджер Филд», так что Дон одной из первых заметила, что обычные спортивные соревнования отменили, а подъезды к стадиону запрудили грузовики с эмблемами «Доу Кемикал», «Гудъер Раббер», ВМФ США, Чикагского университета и «Юнион Карбайд». Меньше чем в двадцати футах от того места, где Дик взламывал замок, с платформы грузовика на крышу подняли метеорологическую станцию: анемометры и флюгеры трепыхались в завихрениях ветра за трибунами, пока не достигли девственного воздуха. В ворота прогрохотал караван грузовиков: у каждого на платформе стояли шеренги баллонов с надписью «водород». Звук, с которым баллоны скатывали по наклонной плоскости на землю, весь день отдавался среди пустых трибун, а когда работу закончили, семьсот водородных баллонов выстроились подковой по краю поля, на котором Танни когда-то победил Демпси в «долгом отсчете»[17].

Дон привыкла, что восточная стена «Солджер Филд» высится над обувной лавкой, но внутрь сейчас зашла впервые. Стадион выстроили всего несколько лет назад, но придали ему вид древних римских развалин, когда те еще не развалились. Не столько Колизея, сколько Большого цирка, с длинными дорическими колоннадами над восточной и