Торжествующий меч - Гарет Ханрахан

и подумать. Была та последняя ночь в Эрсфеле, когда Ильдорэ, словно призрак прошлого, снова назвала его Ламмергейром, а потом клетка Железной Руки и все разговоры о страшных деяниях, пророчествах и предзнаменованиях. Тьма, поднимающаяся в Некраде, отчаянная попытка победить зло. Что сказал Идмаер?

Эльфы работают, Ламмергейр, над каким-то гнусным замыслом. Поднимается новая тьма.

Что это вообще значило? Пророческий вздор. Героические слова, похожие на стук пустых шлемов.

Идмаер Железная Рука обладал этой героической уверенностью, этим ярким безумием. Мечта о миссии поглотила его, его внутреннее видение было более реальным, чем мир бодрствования. Пейр тоже обладал этим — и Дервин, в течение некоторого времени. Когда кто-то обладал этим ощущением величия, ничто не могло отговорить его. Даже если весь мир ополчился бы против него, он никогда бы не сдался. Это было заразительно — Пейр вдохновлял других. Он вдохновил Альфа, заполнил пустоту в нем, которую у других людей могли бы заполнить амбиции, любовь, жадность или вера. Он дал Альфу цель.

И Альф потерял ее после того, как они убили Лорда Боуна. О, у него был долг. – Альф был очень хорош в исполнении долга, в том, чтобы не сбиваться с курса и упорно идти вперед. Двадцать лет ползания в Ямах, двадцать лет выполнения порученной ему задачи. Он делал то, что у него хорошо получалось, потому что не знал, чего хотел. Он остался в Некраде даже после того, как остальные Девятеро перешли на новые должности, говоря себе, что, поскольку жертва причиняла ему боль, она должно быть того стоит.

Затем в его жизнь вернулась Ольва, и он увидел, насколько был опустошен. Ольва ничего не знала о большом мире за пределами Эрсфеля, но она прожила свою жизнь там, где у Альфа были только обрывки миссии. На мгновение показалось, что они исцелят друг друга, в ярком видении Дервина о том, каким мог быть Некрад. Сияющее, искупительное видение лучшего города, лучшего мира. Альф позволил этому видению снова вдохновить его, как будто он пришел с холода согреть замерзшие руки у огня.

Тогда он понял, что что-то не так. Они призвали его возглавить движение Неповиновения, отправиться на юг и сражаться с другими людьми. Убивать людей, которые никогда не делали ему зла, которые не сделали ничего, чтобы заслужить смерть, кроме того, что родились не в той провинции, кроме того, что служили не тому лорду. Альф, может, и был дураком, но невиновным его не назовешь. Он был наемником. Убивал за деньги. И некоторые люди на другой стороне действительно заслуживали смерти.

Это все проклятый меч. Клинок поднял Альфа над миром смертных. Сила этого предмета — когда он был в полном расцвете своей мощи — означала, что Альф не мог считать себя просто еще одним солдатом или даже рыцарем. Он был сам себе хозяином. Монстром, столь же страшным и ужасным, как любой древний вампир или дракон. Он понял это, когда уступил меч Бору. Одно неловкое движение — и мир был ранен.

Без меча он был просто смертным человеком. Больше не Ламмергейром. И мог вернуться домой с Ольвой.

А Ольва — у нее не было того же яркого видения, того прикосновения безумия и судьбы, но она нашла что-то другое. Цель, рожденную землей, которую она любила, домом, который она создала. Не поиски, а призвание. В неуклонном потоке силы земли, в бесконечных тайнах исчезнувшего прошлого она нашла цель.

И снова он согрелся огнем чужой души. Большой Альф, всегда последовательный, всегда верная правая рука. Еще двадцать лет упорного, преданного служения, никогда не поднимая головы. Дайте ему упряжь, и он ее наденет, дайте ему ношу, и он будет нести ее, пока все силы не покинут его конечности.

Всегда как щит. Всегда тот, кто принимает удар. Пока он не ослабел, и теперь удар приняла Ольва. Ольва, которая умирала. «Я заберу тебя последним», — сказала Смерть, и теперь это казалось проклятием. Забрать все лучшие, яркие души и оставить Альфа бесцельно бродить.

Скажи Ламмергейру, что Блейз нуждается в его последней услуге. Скажи ему, чтобы он пришел немедленно. Скажи ему, чтобы он принес свой меч.

Скажи Ламмергейру. Принесет свой меч.

Я не должен был слушать, подумал Альф. Ольва была права, считая это глупостью. Всю мою жизнь я мечтал о днях Девяти, всегда оглядываясь назад и никогда - вперед. А теперь слишком поздно.

Он втянул ее в это. Он втянул ее в эту глупость. Если бы он никогда не вернулся домой—

— или если бы он уехал в ту первую ночь с Селемосом

— или если бы он остался в Некраде все те годы назад и убил Железную Руку тогда

— или если бы он никогда не ссорился с принцем Маэдосом

— или если бы он никогда не брал Разрушитель Чар

— или если бы Пейр никогда не умирал и Девять остались Девятью

— или если бы Альф никогда не уезжал из Эрсфеля.

Он сделал так много выборов, и все они оказались ошибочными. Меч был силой, так говорили все, так говорили песни, но какой смысл в его силе, если его использование приводило только к еще большему горю? Он увез Ольву далеко от ее дома, далеко от сына, и она получила ранение самым нелепым, фантастическим образом, который только можно представить. Ее ударил ядовитый шип с хвоста давно пропавшего короля-перевертыша в тюрьме другого измерения – она не могла умереть от этого.

Никто в Эрсфеле не поймет.

«Оль, — пробормотал он, — к черту все это. Поправляйся, и мы вернемся домой. Лаэ и дети могут отправиться в Некрад без нас. Я отдам меч одному из них. Или брошу его в океан».

Нет — он повесит Разрушитель Чар над камином в доме Ольвы. Меч конечно, будет жаловаться, но со временем привыкнет. Он сможет пугать деревенских детей сколько угодно, угрожать съесть их души и убить их домашних животных. Ему это понравится. Он будет присматривать за мечом, не давая его использовать не по назначению, но они вернутся в тихий Эрсфель и будут наблюдать, как осенью опадают листья.

Железная Рука атаковал Эрсфель, владетель, — напомнил меч. Того дома больше нет. Я не создан для украшения камина. А ты спишь.

Альф вздрогнул и проснулся. Вокруг было темно. Он замахал руками, ища меч. У окна раздался испуганный шум крыльев, затем его рука нащупала рукоять и он обрел зрение меча. Город за окном был погружен во тьму.