Сладкая Плазма Ксандара Бо. Музыка с Земли - Георгий Михайлович Свиридов

отдельных искр невозможно стало разглядеть. Все яркие огненные точки устремились к общему центру притяжения, на краткий миг в пространстве вокруг Нэского снова стало темно, а затем перед ним вспыхнула огромная голубая звезда. Это произошло совершенно беззвучно, но мозг посла достроил картину и добавил к ней невероятной громкости взрыв, больше всего похожий на перегруженный гитарный риф. Нэский машинально отшатнулся, но это произошло лишь в его сознании, тело осталось висеть там, где его закрепил ритуал.

Звезда пылала голубым пламенем. На таком расстоянии можно было разглядеть отдельные завихрения плазмы на поверхности термоядерного шара. Сверкающие щупальца протуберанцев тянулись в стороны, словно ощупывая пространство вокруг. Один из них рванулся в сторону вату, но в последний момент остановился. Посол мог бы дотронуться до него, если бы сумел протянуть вперед руку. Протуберанец рассеялся в окружающем пространстве, оставив после себя легкий звон ветряных колокольчиков.

Нэский смотрел на звезду прямо, не щурясь. Ее свет был ярким, но совсем не слепил глаза. Испепеляющего жара не было. Узоры пылающей плазмы складывались в бесконечный калейдоскоп, распадались на бессмысленные сегменты, которые затем сбивались в группы, и тогда в их плавной пульсации можно было разглядеть обрывки знакомых образов. Висящий перед звездой вату-камень ждал, что будет дальше, но не заметил, когда именно это началось.

Звезда перестала быть шаром. Она превратилась в сферу, состоящую из множества плоскостей и граней, рассеивающих термоядерный свет. Плоскостей становилось все больше, все они были либо крупными пятиугольниками, либо треугольниками меньшего размера. Фигуры продолжали множиться, пока наконец не превратили звезду в сверкающий стеклянными бликами плосконосый додекаэдр, медленно вращавшийся вокруг своей оси. Голубой свет, лившийся изнутри бывшей звезды, преломлялся на гранях додекаэдра и рисовал на них новые пространства, в которых Нэский увидел бесконечные копии себя в разных ситуациях и местах. Вот он на улице незнакомого города с невысокими зданиями, с неба плавно опускаются крупные хлопья снега, которого не бывает на Каршваре-8. Вот он сидит в салоне какого-то транспортного средства, плывущего в освещенном желтыми фонарями море темноты. В соседней сцене светился и переливался отраженными огнями гигантский диско-шар, и все остальные плоскости тоже были окнами в разнообразные миры.

Нэский знал, что это такое и знал, что будет дальше, поэтому не стал концентрировать внимание на конкретных ситуациях. Вместо этого он постарался набрать побольше воздуха в ставшими крохотными легкие и начал мысленно произносить оставшуюся часть молитвы. Он понимал, что слова упадут на добела раскаленную боль, как капли легкого дождя и не помогут унять страдания, но ему нужно было концентрироваться на чем-то, кроме того, что должно было начаться через пару мгновений.

Додекаэдр перед Нэским стал вращаться быстрее, и от его вращения пространство вокруг тоже пришло в движение, словно оно на самом деле было наполнено воздухом. Додекаэдр постепенно ускорялся и совсем скоро снова стал шаром. Отдельных граней не было видно, теперь посла обдавало порывами раскаленного ветра, вместе с которыми в него входила музыка. Это были песни, собранные послушниками Церкви Святой Гала за последнее время. Их было много, они сливались в какофонию, в которой никто, кроме Нэского не смог бы ничего разобрать. Но вату-жерёс не просто так видел отдельные сцены со своим участием. Его сознание разделилось на столько частей, сколько песен он должен был услышать, и теперь Нэский слышал всю эту музыку сразу, единомоментно. И она возвращала ему возможность быть обычным эмпатом, полноценным вату, эмоциональное восприятие которого настолько сильно, что каждая отдельная песня оставляла глубокие порезы на его сознании. Нэский почувствовал, что больше не может дышать. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как стремительно вращающаяся сфера стала приближаться к нему.

Слова земных песен гудели в голове, мелодии наталкивались друг на друга, ноты сплетались в тугой узел, сдавивший горло, ритмы ударяли в грудную клетку, пробивая ее насквозь. Нервная система посла начала давать сбои, когда высокие ноты отделились от низких и рассекли его плоть. В этот момент бешено крутящаяся сфера из света и музыки достигла Нэского и стала стирать его в порошок миллиметр за миллиметром. Нэский понимал, что должен кричать, но в этом состоянии у него не было рта, а легкие были пусты, поэтому он кричал всей душой до тех пор, пока не стал терять сознание от удушения. За мгновение до того, как он должен был провалиться в небытие, его лицо и фронтальные части мозга были срезаны по крупинкам надвигающейся сферой. Теперь лишь половина тела посла висела в космической пустоте, не в силах сдвинуться с места, дожидаясь, пока бешеное переплетение музыкальных фраз закончит начатое дело. Оставшийся фрагмент мозга все еще мог воспринимать звуки, но уже не воспринимал сигналы от болевых центров. Нэский перестал существовать, но его эмоциональный опыт сохранился.

Когда тело исчезло полностью, светящаяся голубая сфера перестала вращаться и очень быстро распалась на отдельные яркие искры, которые почти мгновенно погасли. В полной темноте, там, где бесчувственный вату только что в очередной раз погиб от того, что земная музыка на несколько минут вернула ему чувствительность, осталось небольшое облако пыли. Оно пульсировало мягким светом и сжималось, начиная вращаться. В нем вырисовывались отдельные области – светлые и темные, вспыхивали небольшие яркие точки, и вскоре крохотная галактика приняла свою финальную – спиралевидную – форму. Галактика несколько раз вздрогнула, по ней, как по поверхности воды, прошла мелкая рябь, и она исчезла, оставив после себя небольшую зеленую точку. Запись на нейронный носитель прошла успешно.

Нэский пришел в себя, но держал глаза закрытыми. Ему не нравилось умирать, но он знал, что так надо. К тому же это была ненастоящая смерть, раз после нее он каждый раз просыпался и снова мог мыслить и действовать. Но ощущение после обряда всегда было ужасное. Липкая смесь страха, беспомощности и желания умереть по-настоящему, но на этот раз быстро и без мучений. Медленное пробуждение всегда сопровождалось обрывками неясных видений, то ли снов, то ли галлюцинаций, в которых смешивались смутно знакомые образы и звуки из теперь уже прошлой жизни. Тело отзывалось на воскрешение мучительной слабостью и полным отсутствием базовых воспоминаний: кто ты, как тебя зовут, где ты… мир становился совершенно новым, нетронутым, но через небольшой промежуток времени память начинала возвращаться. Это было похоже на подъем с большой глубины к поверхности океана, освещенной ярким солнцем. Лучи светила, преломляясь в воде, пронзали сознание насквозь, оставляя на нем ожоги воспоминаний. Подъем становился все быстрее, лучей становилось больше, память взрывалась картинами и сюжетами, лицами, именами, знаниями. Из состояния постепенного уничтожения