«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

мёртвого инженера в дыму.

— Можно было и его.

— Нельзя.

— Он рядом.

— Он мёртв.

— Всё равно.

— Ты принёс то, что нужно живым.

Разведчик отвернулся.

Правильное решение редко приносит человеку облегчение.

Позицию уничтожили через боковую траншею.

Заряд поставил сержант.

Одной рукой.

Снайперы подавляли.

Мы прикрывали.

После взрыва пулемёт замолчал.

Японцы вышли сзади.

Четверо.

Первый с винтовкой.

Второй с гранатами.

Третий ранен.

Четвёртый почти мальчик.

Они пошли в атаку.

Не потому, что надеялись прорваться.

Потому что оставаться внутри означало сгореть или задохнуться.

Мы стреляли.

Первый упал.

Второй успел бросить гранату.

Она взорвалась за нами.

Третий продолжал идти после попадания в живот.

Четвёртый остановился.

На секунду.

Посмотрел на мёртвых впереди.

Потом поднял винтовку.

Снайпер выстрелил.

Мальчик упал на спину.

Каска слетела.

Лицо было моложе, чем у Куната.

Возможно, семнадцать.

Возможно, двадцать.

На войне возраст быстро перестаёт определяться по лицу.

Я подошёл к бункеру.

Внутри лежало ещё семь человек.

Некоторые погибли от взрыва.

Двое от дыма.

Один держал пустой пулемёт.

Патронов не осталось.

Он продолжал нажимать на спуск до последней секунды.

Японцы стояли насмерть.

Фраза звучала красиво.

В действительности она означала тесный бункер, пустые магазины, обожжённые руки и человека, который уже не может дышать, но всё ещё помнит, где находится спуск.

Красивые слова редко выдерживают запах.

К вечеру мы продвинулись меньше чем на триста метров.

На карте это выглядело бы неудачей.

На земле за каждым метром лежали люди.

Американцы.

Японцы.

Корейские рабочие.

Некоторых уже невозможно было различить по форме.

Песок стал серым от пепла и тёмным от крови.

Бетио не был большим островом.

Но смерть не нуждалась в пространстве.

Она умела размещаться плотно.

Мы заняли траншею возле аэродрома.

От взвода осталось девять человек, способных держать оружие.

Сержант.

Два снайпера.

Один наблюдатель.

Три разведчика.

Один раненый инженер.

И я.

Остальные:

убиты;

ранены;

потеряны;

остались на пирсе;

ушли с другими группами;

или продолжали лежать в воде между рифом и берегом.

Точного списка не было.

У меня были имена.

Память Хокинса поднимала их одно за другим.

Лица.

Голоса.

Тренировки.

Кто хорошо стрелял стоя.

Кто боялся воды.

Кто писал невесте каждый вечер.

Кто вчера выиграл в карты чужую банку персиков.

Теперь половина не отвечала.

Я не знал, мертвы ли.

На войне отсутствие ответа становится первой формой смерти.

Позже появляются документы.

Даты.

Могилы.

Но сначала человек просто перестаёт отвечать на своё имя.

Ночь пришла без прохлады.

Солнце ушло.

Жара осталась в песке, металле и телах.

Дым опустился ниже.

Над островом вспыхивали осветительные ракеты.

Белый свет медленно спускался и превращал всё в неподвижную фотографию:

воронки;

обломки;

пальмы без верхушек;

тела;

людей в траншеях;

море;

дымящиеся корабли вдали.

Потом свет гас.

Мир снова становился чёрным.

Японцы начали двигаться.

Их слышали в траншеях.

Шорох.

Оружие по дереву.

Тихие голоса.

Иногда одиночный выстрел.

Потом крик.

Американские подразделения располагались слишком близко и слишком беспорядочно.

Стрелять на звук означало убить своих.

Не стрелять означало позволить японцам подойти.

Я распределил секторы.

— Без команды не стрелять. Пароль спрашивать один раз. Нет ответа — второй раз не спрашивать.

Сержант сидел рядом.

Рука распухла.

Кровь остановилась.

— А если не слышит?

— Тогда ему не повезло с направлением.

— Утешает.

— Я плох в утешениях.

— Уже заметил.

Слева кто-то позвал:

— Морпехи!

Ответа не было.

Голос повторил:

— Морпехи!

Американский.

Почти без акцента.

Сержант поднял оружие.

— Стой! Пароль!

Пауза.

Потом выстрел.

Пуля прошла над траншеей.

Мы ответили.

Крик.

Несколько фигур бросились вперёд.

Японцы.

Один действительно кричал по-английски.

Может, выучил слово.

Может, слышал весь день.

Гранаты полетели в траншею.

Первая взорвалась у края.

Вторая упала рядом с раненым инженером.

Он накрыл её каской и прижал сверху обеими руками.

Я успел схватить его за ворот.

Взрыв поднял каску.

Инженера ударило в грудь.

Руки исчезли до запястий.

Он ещё сидел.

Смотрел на то место, где они были.

Потом начал кричать.

Санитара не было.

Я затянул жгуты.

Он продолжал кричать.

Сержант стрелял по фигурам у траншеи.

Снайпер бил одиночными.

Японцы дошли почти вплотную.

Первый прыгнул внутрь.

Я выстрелил.

Он упал на инженера.

Второй появился следом.

Сержант ударил прикладом.

Человек отшатнулся.

Разведчик добил.

Бой длился меньше минуты.

Потом стало тихо.

Инженер уже не кричал.

Дышал часто.

Смотрел на перебинтованные обрубки.

— Пальцы…

— Нет.

— Я их чувствую.

— Знаю.

— Они сжаты.

Фантомная боль.

Пальцы, которых больше нет, продолжают выполнять последний приказ.

— Разожми, — сказал я.

— Не могу.

— Медленно.

Он закрыл глаза.

Попытался.

Дыхание стало спокойнее.

— Получается?

— Да.

Не знаю, получалось ли.

Иногда человеку нужна не правда.

А задача, которую ещё можно выполнить.

К утру инженер умер.

Не от рук.

От осколка в груди, которого мы не заметили.

Он лежал, прижав перебинтованные запястья к животу.

Лицо спокойное.

Возможно, перед смертью пальцы всё-таки разжались.

Я не спал.

Никто не спал.

В темноте слышали воду.

Океан находился рядом, но не был виден.

Прилив приходил к берегу и уходил.

Равнодушно.

Он не различал, кто выиграл последние десять метров.

Около полуночи появилась вода.

Настоящая.

Две канистры принесли люди из тыла.

Слово «тыл» на Бетио означало несколько десятков метров песка и бункер, который перестал стрелять час назад.

Мы пили по очереди.

Вода пахла бензином.

Тёплая.

С мутным осадком.

Лучше неё я пил только воду велосипедиста возле Бреста.

Сержант сделал глоток.

— Завтра станет легче?

— Нет.

— Хорошо, что спросил.

— Зато будем знать остров.

— А японцы?

— Они знают его дольше.

Он вернул флягу.

— Вы всегда такой весёлый?

— Только когда устал.

— Тогда завтра будет праздник.

Перед рассветом огонь уменьшился.

Не прекратился.

Просто у обеих сторон стало меньше людей, способных стрелять без остановки.

Я проверил оружие.

Патроны.

Гранаты.

Раны.

Плечо болело.

Скула опухла.

Голова продолжала звенеть.

При резком движении тошнило.

Левый глаз видел лучше, но вокруг источников света оставались круги.

Тело Хокинса было истощено.

Но хорошо подготовлено.

Мышцы продолжали работать после суток боя, воды, жары, ран и контузии.

Подготовка не делала человека неуязвимым.

Она просто позволяла ему дольше выполнять работу после того, как нормальный организм уже потребовал бы остановиться.

Я вспомнил своё тело.

Самбо.

Горы.

Марши.

Стрельбу.

Училища.

Чечню.

Теперь всё это работало внутри другого человека, поверх навыков, которые он накопил сам.

Хокинс был не похож на меня.

Другой язык.

Другая страна.

Другая война до этого дня.

Но тело понимало малую группу.

Знало цену наблюдения.

Не спешило стрелять.

Умело двигаться впереди людей.

Опасное сходство.

Потому что человек, привыкший идти первым, однажды обязательно приходит туда, откуда уже