Тьма у трона - Элиот Лилит

class="p1">Петр широким шагом пересек комнату. Замер напротив сестры: плечи тяжело вздымаются и опускаются, рот поджат в черту. Петр был выше Софьи на голову, и, хотя в ее широких плечах тоже сохранилась еще царственная мощь, он без труда мог бы свернуть ей шею. Но отзвуки прошлого, неизвестного для замершего на пороге наблюдателя, всколыхнулись, будто поднятая лошадиными копытами пыль, прошили напряжением всю его фигуру. Что же там пряталось, в этом прошлом? Может, воспоминания о том, как русский царь был беспомощным несуразным мальчишкой, а его сестра – всесильной правительницей?

Петр вскинул руку, подзывая его, точно пытался найти выскользнувшую из-под ног опору. Выдвинул сморщенный судорогой подбородок.

– Я пришел забрать то, что мое по праву.

Хриплый, похожий на воронье карканье смех разодрал воздух.

– По праву? Это по какому же?

Губы Петра натянулись еще туже, глаза сузились.

– Ты знаешь по какому. Эта сила с самого начала должна была принадлежать мне. Ты ее украла! Ты и твои проклятые сообщники!

Софья только пуще развеселилась.

– А тебе все сразу подавай? Такой великан вымахал, а все дитя избалованное.

Он испугался, что у Петра снова начнется приступ, как в тот вечер, – такая судорога свела пылающее гневом лицо. Но безумный огонь не вспыхнул, только губы разъехались в волчьем оскале. Петр схватил его за руку. Грянул приказ:

– Делай что должен.

Софья скрестила руки на груди, обратив холодное любопытство на него, точно только сейчас заметив. Она не понимала, зачем он здесь. Он сам предпочел бы не понимать, но желчь уже подкатывала к горлу.

– Это святая земля, – произнес он, протискиваясь в последнюю лазейку. – Я здесь бессилен.

– Значит, выйдем наружу. – Петр угрожающе надвинулся на Софью. – Сама пойдешь, или волоком тебя тащить?

Та не шелохнулась, встречая яростный жар Петра ледяным презрением.

– Думаешь, я тебя боюсь? Ты мальчишка, Петр. Глупый ребенок, вечно норовящий откусить больше, чем может прожевать. – Она оскалилась: те же горящие глаза, те же волчьи зубы. – Ну пойдем. Посмотрим, кто кого загрызет.

Петр шагал впереди – размашисто, не оборачиваясь, хлопая на ветру полами зеленого кафтана. Софья степенно следовала за ним. Длинные одеяния скрывали движения ее ног, и она походила на плывущую по земле статую, монументальную и невозмутимую. Втроем они вышли за ворота монастыря и остановились под оградой. Спикировавшие к ним демоны отступили перед его черным тревожным раздражением.

Вот и все. Рубикон.

Софья снова скрестила руки. Смерила брата насмешливым взглядом. Подзадорила, вскинув тяжелый подбородок:

– Делай, что задумал, если не струсишь.

Она вела себя так уверенно, будто припрятала в рукаве козырь. Но может, за годы заключения весь страх в ней попросту высох и затвердел, как застывшая в янтарь смола.

Петр снова стиснул его руку – крепко, до хруста. Он поморщился: неужели все нужно трактовать так буквально? Противно занывшее сердце требовало вырваться и если не остановить творящееся под стенами божьего дома святотатство, то хотя бы не принимать в нем участия. Но ладонь будто железными тисками зажало.

В детстве он боялся, что за ним явится дьявол и утащит за руку в преисподнюю. Однако вместо дьявола явился божий помазанник, намеревавшийся обратить геенну огненную в райские кущи. И все, что для этого было нужно, – один грех, одна маленькая жертва.

Но неужели можно построить рай на костях?

– Ваше величество… – начал он.

Но не успел – ладонь Петра заполыхала белым огнем.

Уши обжег приказ:

– Тяни к себе бесов!

И он не мог даже помыслить о том, чтобы ослушаться. Тьма вливалась в него и тут же испарялась под натиском света. Все больше и больше перекрестных черно-белых стежков скраивало две противоположные силы воедино.

Кожа Софьи тоже замерцала царским огнем – постепенно, величественно, будто со дна океана поднимался огромный белый кит. С оторопью он понял, что Софья горит ярче.

Ну конечно. Может, власти царевна давно лишилась, но пока Петр носился по миру, рубил демонов направо и налево, как в омут с головой бросался навстречу опасностям, она сидела в святой обители, накапливая силу, теперь брызнувшую наружу перебродившим соком.

Два белых костра перемигивались яростными вспышками, поочередно клонясь друг к другу, как деревья под сильным ветром. Лицо Петра искажала страшная боль, черты Софьи оплывали размякшим воском. Глаза обоих налились белым светом, заволокшим радужку и зрачки. Петр норовил ускользнуть из пальцев, как туман или рвущийся из рук парус. Теперь он чувствовал, что только образовавшаяся между ними связь удерживает баланс в этом неравном бою двух воль.

– Тяни! – грянул в ушах рев Петра. – Тяни же!

И он потянул – отчаянно, ожесточенно. Как нищий, у которого вырывают из рук последнюю корку хлеба. Как больной, у которого грозятся отнять единственное лекарство. Как человек, боящийся навсегда лишиться солнца. Демоны трещали в его костях, набухали в венах уродливыми черными тромбами, зазубренным смычком выводили истошную мелодию на перетянутых жилах. И горели, горели, горели…

Софья закричала. Белый поток хлынул из ее тела, бурным паводком устремляясь в Петра. Петр тоже кричал, или рычал, или стонал, как от страшной боли или страшного наслаждения. Их одежды хлопали, будто они стояли посреди урагана, трепетали на ветру темные кудри. Жар. Холод. Жар. Это было невыносимо и сладостно, чудовищно и восхитительно. Пляска жизни и смерти, битва богов, столкновение двух небесных светил.

Белый поток сузился сперва до ручья, потом до тонкой струйки, исходящей молочным паром. Огонь исчез из глаз Софьи, но они так и остались белыми. Мощное тело бухнулось оземь.

Но Петр еще горел: весь, от высокого лба до жилистой шеи, от распахнутых навстречу миру плеч до подошв ботфортов. В нем не осталось цвета, только ослепительный, белоснежный свет.

С ужасом он почувствовал, как небесный огонь змеится по руке – выше, выше, норовя привязать еще крепче и окончательно перекроить под себя. Он растворялся в этом хищном сиянии, по крупицам терял разум и, будто глупый зверь в охваченном пожаром лесу, застыл, вместо того чтобы метаться в поисках спасения.

Он хотел этого. Хотел подчиниться и срастись, чтобы никому уже не было под силу разделить их, как никому не под силу разделить день и ночь, человека и его тень. Он вдруг увидел мальчишку в богатых царских одеждах, застывшего на крыльце перед бушующей толпой. И другого – совсем маленького, бегущего прочь от обугленного тела любимой матери. Они встретились на пересечении дня и ночи, эти два мальчика, и в полыхающем зареве заката их боль и ужас смешались в клятвенном зароке.

«Не плачь. И это тоже – сгорит».

Но, глядя сквозь пелену времени на этих