Полостан - Нил Стивенсон

из-за чего следы урана и радия иногда выносит на поверхность. Мы живем в промежуточном слое ядер среднего размера, достаточно стабильных, чтобы образовывать сложные молекулы, из которых состоит живое. Под нами тяжелые ядра распадаются в адском океане лавы. Над нами легкие ядра сливаются, порождая солнечный свет, но верхний уровень точно так же враждебен жизни, как и нижний. Чтобы узнать больше, нам надо либо копать вниз, либо лететь высоко – подбираться самую чуточку ближе к жутким источникам энергии и радиоактивности. Лететь высоко проще. – Он уважительно кивнул в сторону брата. – Отсюда не следует, что это легко или безопасно.

– Мои поздравления, товарищ Физматов, – сказал Берия, глядя вдоль стола. – Мальчик говорит хорошо, когда разогреется. Это как заводить трактор холодным утром. Но что насчет нейтронов? Это ж было первое его слово, не так ли?

– Спасибо, – ответил Физматов. – Как можно догадаться по именам моих сыновей, еще недавно мы знали только протоны и электроны. В те дни не было способа измерить массу ядра. В последнее время это стало возможным. И тут же возникла проблема с арифметикой.

– А что, с арифметикой разве не разобрались еще в Древней Греции? – весело заметил Ломинадзе.

– Мы знаем, – сказал Физматов, – что у водорода протон всего один. Значит, и электрон у него должен быть всего один, чтобы заряды уравновешивались. Один положительный, один отрицательный, в сумме ноль. У гелия того и другого по два. Казалось бы, гелий должен иметь массу вдвое больше водорода. Но нет. На самом деле гелиевое ядро весит в четыре раза больше водородного. Поскольку электроны практически невесомы, остается допустить, что в ядре гелия четыре протона, а не два. Однако мы знаем, что заряд у него – всего две единицы.

– Да уж, основательно не сходится! – хохотнул Орджоникидзе. Он немного обиделся, когда Электрон так презрительно высказался об энергии его доменных печей, а теперь все больше и больше склонялся к выводу, что физики – всего лишь коллекционеры бабочек.

– Кюри и Жолио занимались этим в парижском Радиевом институте. Резерфорд и Чедвик – в Англии. Комптон и Милликен – в Америке. Ферми – в Италии. Ган и Мейтнер в Германии, – сказал Физматов.

Грузины разом посмотрели на него, и Аврора кое-что поняла: они боятся, что СССР может отстать. Физматов это знает. И нарочно давит на их страхи, чтобы эти влиятельные невежды не отмахнулись от него и его сыновей.

– Была теория, что парочка лишних электронов прячется где-то в ядре, – продолжал он. – Но Резерфорд доказал, а другие подтвердили, что третья частица, нейтрон, и впрямь существует.

– Его трудно увидеть, – подхватил Лек, – потому что у него нет заряда и он проходит через вещество незамеченным.

– И что в нем важного? – спросил Орджоникидзе. – Кроме того, что с ним арифметика сходится?

– Он – ключ ко всему, – ответил Лек.

– Нельзя ли чуточку поконкретнее? – резко вмешался Шпак. Наконец-то здесь потребовалось его умение вести допрос.

– Алхимия, – сказал Лек. – То, о чем древние алхимики только мечтали, происходит прямо сейчас. В Кембридже, Париже, Чикаго.

– Лек говорит про трансмутацию элементов, – объяснил Протон, глядя на младшего брата со смесью тревоги и нежности.

– Вчера… еще вчера, – Лек хлопнул по столу, – мы думали, что есть всего два способа. В недрах звезд – малопрактично! Или просто надо ждать, когда ядро урана или радия распадется. Но Кюри, Жолио, Резерфорд, Ферми обнаружили, что, направив нейтроны на обычные ядра, можно запросто вызвать трансмутацию.

– Мне казалось, вы говорили, что они проходят через вещество незамеченными, – вставил Шпак, всегда готовый поймать собеседника на противоречии.

– Потому что мы не туда смотрим. Надо смотреть в сами ядра. Нейтральность этой частицы позволяет ей попасть в яблочко и перестроить ядро – превратить один элемент в другой.

– И что нам это дает? – спросил Орджоникидзе. – Помимо арифметического курьеза?

– Энергию, – ответил Электрон. – Мощь звезд.

Он наконец-то привлек интерес Серго Орджоникидзе – и такой интерес, что старший Физматов счел за лучшее его умерить.

– Многие не менее авторитетные ученые говорят – по крайней мере, в публичных выступлениях, – что на поверхности Земли такое, скорее всего, неосуществимо: для алхимических трансмутаций нужны условия, которые физически невозможно создать на промышленном предприятии. По их мнению, необходимые условия, вероятно, существуют лишь в недрах планет и внутри звезд.

– Могут существовать. Хотя бы теоретически, – уточнил Электрон. – Но мои университетские преподаватели говорят, что Жолио-Кюри, Ферми или кто-нибудь другой каждый месяц получают новые изотопы, всего лишь облучая обычное вещество нейтронами. Еще сотни, возможно тысячи изотопов предстоит открыть.

Протон, глядя на Орджоникидзе, сказал:

– Это как если бы несколько ученых обнаружили новый континент с тысячами неизвестных науке видов бабочек. Чтобы их поймать и зарисовать, потребуется время. Однако существует возможность, что по меньшей мере одна из них окажется волшебной и тот, кто ее поймает, получит способности, какие мы приписывали богам и чародеям.

– Вслух такого не произносят, – подчеркнул его отец. – Скажите такое ученым – они обсмеют слова про богов и чародеев. Будут уверять, что всего лишь ловят бабочек.

То ли Олександр Физматов и впрямь был настолько хитер, то ли это вышло случайно, но так или иначе его объяснение идеально легло на то, как люди вроде Орджоникидзе и Берии видят мир. А именно: что влиятельные люди (в данном случае ученые) маскируют публичными заявлениями свои истинные тайные мотивы и понимать это значит быть умнее, а следовательно, и сильнее обычных людей. Они обменялись несколькими словами на грузинском, и по тону было ясно, что в голове у них все сложилось. Шпак наблюдал за ними бесстрастно, но у Авроры осталось впечатление, что даже он поверил.

– Что ж, – сказал Орджоникидзе, закуривая папиросу и выпуская длинную струю дыма, – за обедом о таком поболтать приятно. Но если бы вы только знали, какая адова работа – построить всего лишь доменную печь…

– Товарищ Физматов знает, – вмешалась Аврора. – Мы знаем. Мы вызвались добровольцами в ударную бригаду. Мы это видели. Видели, как гибнут люди.

– Отлично! Тогда вам понятно, что, даже если это все и впрямь так важно, как вы говорите, Наркомат тяжелой промышленности таким заниматься не будет. По крайней мере, пока нарком – я.

– Согласен, – ответил Берия. – Предлагаю, товарищ Орджоникидзе, чтобы вы строили свой металлургический комбинат, а коллекционирование бабочек оставили мне.

И он почему-то взглянул на Аврору.

18. Форт-Сиклс, Северная Дакота. Сентябрь 1933 г

Дон отклонила любезное предложение штата Северная Дакота предоставить ей общественного адвоката и подписала бумагу, что будет защищаться сама. К чести ее обвинителя, местного прокурора – и к удивлению Дон,