Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– Тогда я вдвойне рад нашей встречи. Вы видимо не получили моей… Впрочем я, князь, и так давно хотел с вами… Я даже думал… Но, вы знаете, я был болен и прочее. А теперь… Нынче все иначе. Я счастлив. Я стихи пишу… Пытаюсь, то есть… Впрочем это не стихи пока, а так, пустое. Лучше о другом. Как давно я вас не видел. Последний раз, кажется, в театре… И все… Кажется…

– Пожалуй да. Потом ведь все как-то замутилось странно. Но это ладно. Право ты догадываешься, о чем я. Сам ведь вроде меня был. Ты от нее не отходил, я помню, и я тогда думал… А потом я узнал, что и сам ты не в лучшем положении оказался, чем наш брат. Так ли это или что-то изменилось? Стихи ведь пишешь, счастлив, говоришь…

– Это все Тася, – еще больше покраснел и теперь уж по-настоящему смутился Мишель, но тотчас нежно улыбнулся.

– Та светленькая барышня-комсомолка? В театре…

– Она самая.

– Что ж, брат, искренне счастлив это услышать и рад за тебя. Не подумай, ради Ильича, что я из-за Софьи Александровны нашей так возрадовался. Нынче дела таковы, что как бы не повернулось, а я все равно никто для нее иной, как художник, картины которого она ценит. Я может быть и радуюсь этому, да только радость эта в голове, а не в сердце. Вот опять, видишь, душу изливаю зачем-то. Ты вот что… Ты, брат, блестяще выглядишь. Светишься даже. Это уж точно любовь, поверь мне. Нарисовал бы я тебя, да вот не знаю понравится ли тебе самому моя мазня. А то я давеча одного господина… Впрочем, я тебе рассказывал.

– Неужели считаете, что… Я ведь и сам подумал как-то, что неплохо было бы портретом обзавестись. Я с радостью, я готов. А насчет того господина… У меня же к вам дело. Я был у вас по просьбе Софи с письмом, кажется третьего дня, но не застал. Ведь никто, право слово, не знал, куда вы пропали. Она перед отъездом искала встречи с вами. Там и другая ее записка в двери была – первая, что тоже осталась непрочитанной вами. Письмо пока у меня, я его не оставил – вас не застал. Софи волновалась, куда вы пропали.

– Правда? Волновалась? Что ж ей понадобилось? Портрет какой-нибудь заказать или что же еще? Так где ж она сама-то и куда уехала?

– Простите, я не уверен, она мне не сказывала. Она собиралась уехать из города ходатайствовать по какому-то важному делу и оставила эту миссию на меня, передать вам этот конверт лично да и убедиться, что вы вернулись. А то никто о вас решительно ничего не знал.

– Действительно, уехал и никому… Впрочем я не мог знать, что болезнь меня застанет в пути.

– Как болезнь? Что-то…

– Нет, право пустяк, вздор. Все позади. Здоров я. Продолжай же…

– Так вас не застав, мне пришлось тоже свою собственную записку оставить, чтобы вы зашли за письмом на телеграф. Вот вы и пришли, хотя говорите, что не читали… не получали… А вернулась ли Софи уже – не могу сказать, она не успела пока появиться здесь. Мы ведь, знаете, перед ее отъездом с ней и с Тасей встречались, гуляли вместе и о многом разговаривали. Во всем разобрались и о вас много говорили. Впрочем, я сам не буду вам объяснять. Там в письме, думаю, все сказано.

Пока Мишель ходил за письмом, князь немало разволновался, голова еще больше закружилась, и он даже присел в уголку. Волей-неволей ему в голову приходили то обнадеживающие, то пустые вздорные предположения, к примеру, не получит ли он приглашения на свадебные торжества в качестве гостя и художника в одном лице, да еще и пару счастливую обязан будет увековечить на холсте. Нарисую двух пещерных людей или обезьянью пару и пусть после этого благодарят как хотят, коли вздумалось ей напоследок нож повернуть таким вот макаром, – подумал он опять с горечью и иронией. Более того он не успел придумать: пришел Михаил Петрович и вручил князю конверт. Как бы ни иронизировал про себя Адольф Ильич, но то, что из конверта не выпало никакого письма, а заместо этого там оказалась фотографическая копия картины того самого доисторического существа из-за которого нимало нелепого произошло за последнее время, фраппировало до такой степени, что телеграфист Михаил Петрович испугался за побледневшего князя.

– Да вы прочитайте с другой стороны, что ж вы на картинку уставились, – поторопил он князя.

Действительно, на обратной стороне карточки оказалось несколько написанных мелким почерком слов:

«Мой дорогой князь. После нашей странной последней встречи (как же это было давно!) я долго не понимала, что произошло на самом деле. Теперь прояснилось многое. Мишель мне помог в этом. Я хочу вас видеть. Хочу верить, что и вы желаете того же. Чтобы вывести вас из заблуждения, посылаю вам фотографическую копию картины, что я (обратите внимание!) приобрела в лавке «Храм истинного искусства купца Пупкова» – мне показалось, что это ваш шедевр, и я не ошиблась. Но теперь речь идет не о ваших картинах, а о наших с вами отношениях. Увы, нынче я тотчас должна уехать, а вас не застала. Но я вернусь и не успокоюсь, пока не увижу вас.

Ваша Софи».

Выбежав из телеграфа, князь заметался, куда ему направиться – прямиком к Софи, или же сначала в валерьянку, чтобы оставить дорожный мешок и привести себя в должный вид. Мишель что-то еще долго объяснял Адольфу Ильичу, но в голове остались только последние слова: «Князь, ведь она вас любит. Теперь вы поняли? А сами-то – разве нет? Вздор, я же вижу. И вы тоже влюблены. Так в чем дело? Идите же к ней. Может быть она уже вернулась».

Уже чуть смеркалось несмотря на белые ночи, когда усталый, но не замечающий усталости Адольф Ильич приблизился к своему дому. В окнах горел яркий свет и какие-то тени мелькали за полупрозрачной тканью штор. «Что за дела? – подумал князь. – Не воры ли забрались?»

Он поспешно взбежал на крыльцо и громко застучал в закрытую дверь, не понимая, правильно ли делает. Не нужно ли сначала дворника позвать? Дверь отворилась, и к удивлению князя ее отворил Вася с кисточкой в руке. Он к тому же был перепачкан красками и сильно возбужден.

– Откуда ж ты, брат, появился? – удивился