Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Конечно, весь разговор лишь прикрывал истинную суть её вопроса.

– И сколько таких «услуг» ты сделаешь, Пол, до того, как возненавидишь меня? – она вновь сидела и уже чуть ли не шептала, ухватившись за голову.

– О чём ты?

Она грустно улыбнулась и усмехнулась, покачав головой. Пол мог только догадываться о том, что происходило у неё в голове. Какого рода мысли закрадывались, проходили сквозь извилины, запутываясь в них и погибая. Сколь много вопросов она задавала себе, о которых он не то что не смел, а попросту не успел помыслить.

– Я не могу дать тебе то же. Услуги, уступки… Я не могу.

– Так я ни о чём тебя и не прошу.

– Сегодня. А завтра? А послезавтра? Через неделю, месяц? Как скоро ты…

– Я никогда тебе не припомню наши отношения и не поставлю в упрёк.

– Не давай таких обещаний, – достаточно твёрдо сказала она, и он бы хотел поспорить, но понимал, что её слова не столь далеки от правды. – Сколько воды ещё утечёт, ты даже не представляешь. Не представляешь…

– Станислава.

Но она уже ему не ответила. Уперевшись локтями в колени, она пыталась скрыть от него своё лицо. Эмоции лились через край, и она вновь была готова сорваться вниз, прямо в неизвестную темноту. Никаких слабостей. Камень – и сердце, и лицо. Тишину разрезали лишь её глубокие вдохи и выдохи. Самоуспокоение не всегда плохой вариант. Если помогает, конечно.

Станислава слишком долго молчала: он уже не мог просто смотреть на неё. Пол встал со своего места и подошёл к ней, но она не обращала на него никакого внимания. Тогда он опустился на одно колено, чтобы их лица были примерно на одном уровне. Положил руки на её бёдра, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию.

– Посмотри на меня. Пожалуйста.

После долгих уговоров Филин послушалась. Убрала волосы назад, открыв своё лицо. Профессионализма ей не занимать – она и правда не выглядела как человек на грани нервного срыва или способного заплакать. В её глазах была некая грусть, но всё остальное за эти несколько минут она как-то успела спрятать. Хотя Пол был точно уверен, что её голос почти срывался и она…

– Так не может продолжаться, – твёрдо, даже без дрожи.

– Почему? Мы…

– Ты не понимаешь. Многого. Но и основного. Суть моей власти, Пол. Шаткость этого положения. Что я обещаю народу и что народ обещает мне. Это обмен. Всегда обмен. Равноправный или нет, решать не мне. Но…

– Но что?

– Я скована обязательствами, неписаным договором, – она улыбнулась и провела тыльной стороной ладони по его щеке, задержав её там на мгновение. – Тем, что нельзя нарушить. Я как глава государства ответственна за грехи своего народа, за их деяния отвечать мне. Но за мои личные грехи расплачивается народ. И все об этом знают, об этом незримом балансе сил. И я не могу… Я просто не могу им позволить нести бремя моих ошибок, расплачиваться за тебя.

Он не сразу понял, что ей ответить. Глубокая религиозность была ему не присуща, поэтому его всегда поражала её вера в какие-то сделки явно неземного характера. Во что-то, что должно было остаться далеко в истории. О чём она говорила, её где-то собрались судить? Перед Богом? Дьяволом? На ином суде, про который он никогда не слышал? Про какие грехи речь, почему он – грех и какого рода в её классификации. Как она, в конце концов, понимает, когда это народный грех, а когда – её собственный? Где критерии, где тонкая линия, разделяющая народ от правителя в искуплении?

– Ты действительно в это веришь? – только и придумал он.

Станислава резко посмотрела на него. Разочарованная его непониманием, даже – оскорблённая. Его неверие заставляло сомневаться в себе. Пол ни в коем случае не считал её сумасшедшей, но не верил, что её взгляды хоть чем-то обоснованы. Потому что его картина мира различалась. Потому что в его вертикали власти никакого суда не было и его грехи лишь его. А народ меняет правителей так часто, что непонятно, кому из них и как расплачиваться за деяния подданых, если их поступки копятся в какой-то таре. Немыслимо.

– У вас выборы – это поиск лидера среди немногих, – она начала объяснять, отчаянно пытаясь добиться понимания. – В России выборы – это национальный соцопрос. И, поверь мне, не пройти этот соцопрос – хуже любого поражения. Я победила с разницей в три процента. Это погрешность. Потому что ты должен быть уверен, что за все твои деяния ответит нужный человек. И что ты будешь готов ответить за него.

– Если тебя так тяготит эта ноша, то почему ты…

– Я прошла семь кругов ада к этому креслу и ради тебя бросать его не собираюсь.

– Я понимаю.

– Неужели? – столько яда в этом слове. Ему от самого себя противно стало. Как будто его невежество равносильно тяжкому преступлению.

– Я лишь пытаюсь помочь тебе.

– Я помощи не просила, Пол. И помочь ты мне не можешь. Я новый президент страны, которого эта страна не знала двадцать с лишним лет. Просила ли меня страна? Хотела ли страна именно меня? Как я могу соревноваться с властью, которая имела столько времени для завоевания популярности и доверия? А знаешь, когда в последний раз главой России была женщина? В XVIII веке, Екатерина II, – она на мгновение замолчала, глубоко вдохнув. – И мне иногда кажется, что, выиграв выборы, я их проиграла. Что этот небосвод не для меня. Что мои плечи не выдержат. Россия ненавидит так же страстно, как и любит. И шаг между двумя этими чувствами всегда ровно один. Поэтому твои советы мне не нужны, уж прости.

Тяжесть распределялась по помещению равномерно. Молчание давило, но не доводило. Он думал, что сказать ей, но оказался способен лишь на самооборону.

– Думаешь, у тебя тут у одной тяжёлая ноша? – её слова вывели его из колеи. Будто лишь она одна имела право на экзистенциальные метания в качестве главы государства. – Бремя власти… Борьба с собой. Оступиться и я боюсь каждый день. Только угроза у меня мимикрирует под дружественность. Борьба за независимость сегодня ведётся не в полях, а за столом. Ты пытаешься удержать равновесие, я – госграницу. Сегодня у нас на повестке дня существование Мафазиму, а завтра что? Сжирание Канады соседом? Думаешь, я не знаю, что все вокруг считают нас придатком США или Великобритании, чья независимость зиждется на каких-то общениях или даже лени что-то предпринять? Думаешь, я не задаюсь вопросом о том, а как страна проголосует, если завтра её независимость выставят на торги, которые в нашем времени именуются «референдумом»? Половина Канады живёт или работает в Штатах, о чём мы говорим… Поэтому твои страхи я очень хорошо понимаю, а разница между нами лишь в том, что народ меня знает дольше и поэтому уважает, даже любит, как ты думаешь. Но это поправимо, Станислава. Время решает очень многое.

Пол уже встал и расхаживал по комнате. Она же выпрямилась, и, мимолётно посмотрев на неё, он понял, что его слова попали в её совесть. Филин явно не хотела оскорбить его, но всегда очень резко реагировала на попытки контроля со стороны. Почему – он пока не понимал, но предполагал.

Президент встала. Как определённо присутствующие в ней твёрдость и стержень могли сочетаться с практическим отсутствием гордыни? Уотерс бы после таких слов ушёл восвояси, даже не попрощавшись, но она не бросала ему вызов. С другой стороны, при Оливере он бы никогда и не сказал таких слов. Потому что тот бы его не понял. Но Станиславе он раскрыться мог, ведь она никогда бы не осудила его слабости, так же?

Она подошла к нему – Блэквелл стоял к ней спиной – и положила руку на нижнюю часть его плеча. Тот резко обернулся, отчего Станислава тут же отдёрнула руку, хоть он этого и не хотел.

– Пол, я…

– Я поговорю с ним насчёт Мафазиму, не переживай, – перевод темы был слишком жёстким, и она почувствовала это.

– Когда? – не настаивала, подыгрывала настроению.

– Точно