Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

– Что-то случилось? – тон обеспокоенный. Интересно, она беспокоилась из-за него или из-за чего-то другого?

Блэквелл предательски молчал, хотя хотел сказать очень многое. Но все слова будто одновременно потеряли смысл.

– Пол? – она повторила. Осторожно, даже будто тише. Душевное равновесие ведь всегда такое хрупкое, да?

– Да, я… Не совсем.

Снова молчание. Она ждёт продолжения, но он мечется в поисках ответов на свои вопросы. Станислава могла бы их дать. Но больше всего он боится, что она права.

– Ты уже был у него? – Филин переводила тему. Заполняла пустоту. Ей бы стоило бросить трубку и оставить его – он, конечно, этого не хотел, но понял бы её. – У Уотерса? Что он сказал?

– Пока нет. Сегодня, – у него слишком короткие ответы для человека, который решил позвонить на тот конец света посреди ночи.

– Сегодня? – небольшое молчание. – Пол, у тебя три часа ночи, почему ты не спишь?

– Я… – почему же постоянно так сложно с ней разговаривать, не играя в дурацкие игры? – Не могу уснуть.

– Почему?

– Вообще-то мне приснился странный сон. Даже – кошмар. И я думал, что ты… Что ты можешь мне помочь.

Раньше он звонил ей, чтобы помочь с её кошмарами, а теперь он жаждет её помощи. В обоих случаях она ничего не просила и не предлагала. В обоих случаях это нужно ему. Но, может, она тоже не в состоянии просить о помощи? В конце концов, после всего, что между ними произошло, он имеет право позволить себе такие беседы. Имеет право на неё. Или нет?

– С чем? Я есть в этом сне?

– Нет, – пауза. – Возможно.

– Я убиваю тебя? – она искала схожести в их снах, но у них были разные страхи. Если бы она убила его во сне, это был бы не кошмар для него.

– Ты бы хотела? – он улыбнулся.

– Пол, – голос строгий, но он знал, что она оценила его шутку.

– Нет.

– Тогда как?

– Ты всегда задаёшь такие прямые вопросы. Как на допросе. Может, ты бы могла меня утешить? Кошмар всё-таки.

Он услышал смешок на том конце провода. Ему всегда было приятно вызывать у неё улыбку.

– Господин Блэквелл, неужели за столько лет в большой политике вы не научились утешать себя сами и теперь требуете от меня, президента огромной страны, сделать то, что вы и сами можете?

– Госпожа Филин, между желанием и возможностью – огромная пропасть. Например, я хочу сейчас быть рядом с вами. Но не могу. Вот такой вот парадокс.

Легкая заминка. Она кашлянула. Интересно, он заставил её покраснеть? Где она сейчас? С кем? Спрашивать он, конечно, не будет – она и не расскажет. И eё ответ ему тоже, скорее всего, не понравится.

– О чём был твой сон? – как она всегда так умело переводит темы. Хотя он и сам здесь дал повод.

На минуту Пол замолчал. Он вдруг понял, что не может сказать ей всей правды. Это компрометирует его. Поэтому начал издалека.

– Там был Оливер Уотерс. И мы должны были обсудить Мафазиму.

– Боишься, что всё плохо кончится?

– Дело не в этом, – он вздохнул. – Ты сказала, что правитель ответственен за грехи своего народа, а народ – за его. И что всех потом будут судить…

– Это лишь моё видение, Пол. Ты не обязан ему следовать. Или верить. Я просто хотела объяснить тебе, как устроена моя система. Прости, что запутала.

– Ты не запутала… Просто…

– Что тебе приснилось, Пол? – она задала этот вопрос уже в третий раз, но только сейчас он услышал искреннюю обеспокоенность. Станислава действительно переживала за него, и он бы лопнул от восторга, если бы не внутренние вопросы к себе.

– Мне приснилось, что я на грани греха. Но этот грех неизбежен.

– Почему?

– Потому что он происходил до этого слишком много раз. И заканчивался всегда одинаково.

Станислава глубоко вдохнула и выдохнула.

– Часто мы сами выбираем быть грешниками, Пол. Когда человек вступает на эту дорожку, он считает, что пути назад нет. Но это не так.

– Ты говоришь об искуплении?

– Не совсем. Но, например, если бы меня спросили, расплачивался бы ты за грехи своего народа, я бы сказала, что ты пока к этому не готов. Но это же не значит, что такой момент никогда не наступит.

Пол усмехнулся.

– Станислава, я безумно стараюсь понять тебя. Но если ты знаешь хороший переводчик, то он бы мне не помешал.

– Прости, иногда я забываю, с кем разговариваю, – сказала она.

Он не понял её тона: шутка, издевательство или признание какого-то факта? Может, он не столь умён для неё, не столь сильный философ? Почему её метаморфозы так сложны для него, хотя ему казалось, что до этого момента он примерно представлял, кто она. Но чем ближе они становятся – тем расплывчатей её фигура. Получается, чем больше она раскрывается, тем таинственней становится. Парадокс. Или состояние души.

– Не переживай. Ты поймёшь всё, когда придёт время. Сны – всегда подсознательное. Они помогают нам справиться с реальностью. Ты уже знаешь ответ, но пока не веришь в него. Или не можешь принять.

– Спасибо, – сказал он после недолгого молчания.

– За что?

– Ты всё-таки утешила меня.

Она засмеялась, и он тоже подхватил это.

– То есть обвёл меня вокруг пальца. Тебе вообще снился кошмар?

– Как знать. Я не кричал.

– Пол… – она замешкалась, пытаясь поймать нужную интонацию. – На самом деле спасибо тебе. За всё.

– Звучит так, будто ты прощаешься, потому что я умираю.

– Нет! – прозвучала взволнованно. – Ни в коем случае, но… Позвони мне потом. Если хочешь.

– Обсудить Мафазиму?

– Необязательно, – он услышал в трубке другие голоса. – Мне пора идти. И, Пол?

– Да?

– Удачи.

Она оборвала звонок, а Блэквелл никак не мог убрать с лица дурацкую улыбу. Хотя, казалось бы, он позвонил обсудить первый за десять или пятнадцать лет кошмар в своей жизни. Но так и не понял, что было страшнее для него: явь или навь?

Беседы с Оливером Уотерсом ему всегда давались легко. Казалось, будто они говорят на одном языке (технически это, конечно, было правдой), имеют общие цели, взгляды на жизнь и в общем понимание не только геополитических, но и вполне бытовых процессов. Что ещё нужно, чтобы поверить в дружбу? Ещё и на таком уровне. Но теперь он смотрел на Оливера и совсем не слушал его. Тот говорил про погоду, семью, другие несущественные вещи в контексте их встречи, но всё, что видел Пол, – это открывающийся и закрывающийся рот, из которого доносились английские слова, которые не доставляли ему удовольствия. И канадец улыбался, кивал и даже что-то отвечал. Но лишь потому, что боялся показать своё отличие. Страх исходил не из сомнения в своей лояльности или принадлежности, скорее из-за невидимого присутствия её руки в этом разговоре. Пришёл ли он к Оливеру спасти Мафазиму или помочь ей? Что более существенно для него в этом контексте?

И все «разговоры о погоде», которые Уотерс считал обязательной частью ритуала их встреч, чтобы расслабить собеседника, парадоксально напрягали его. Пол не знал, насколько это было заметно со стороны – дипломатической выдержки ему не занимать, – но надеялся, что американец не увидит его внутренних метаний по помещению собственного сознания. Блэквелл никогда его не обманывал, не потому, что не умел, а потому, что не было смысла лично для него. И желания. И из всех черт, которые он переступил за последнюю неделю, эта казалась уже не самой страшной. Но самой как будто невозможной.

Оливер, наконец, замолчал – отговорки были исчерпаны, прелюдия закончена. Он вздохнул и сказал «ну», ожидая от Блэквелла подробного рассказа об истинной причине их встречи.

– Тебе действительно нужна Мафазиму? – глупый вопрос ударил в самую точку.

Уотерс улыбнулся во весь рот, обнажая свои белоснежные зубы. Хотя Пол и знал, что такие прямые вопросы его не впечатляют. Теряется шарм, таинственность. Появляется дорожка к обвинительным заключениям. Но разве Оливер Уотерс может