Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

и быстрота действий хоккейных сборных немного затуплялась – казалось, что это лишь замедленная съёмка. Стадион гудел, но побочные звуки не доставляли дискомфорта. Со стороны можно было предположить, что она пытается разгадать тактику сборной соперника – столь внимательный взгляд сложно было упустить. Но на самом деле она не всматривалась – она смотрела сквозь. Её захватили собственные мысли.

С момента последнего разговора (и не только) с Полом Блэквеллом лицом к лицу прошёл месяц. Они созванивались, но никогда не говорили о том, что произошло в Сочи. И как это пересечение рубежей отразилось на их восприятии друг друга. Их взаимодействие совсем не выдавало слияний границ, особенно – со стороны. Или им так казалось. Да, был флирт, была игра – всё то, что они и так делали до этого. Но Станислава внутренне чувствовала перемену, чувствовала, что напряжение лишь усилилось и что Пол Блэквелл практически прописался в её «серой зоне», куда она заводила только свои самые сокровенные желания. Рассказать нельзя чувствовать. Куда ни ставь запятую – всё плохо. Интересно, у него так же? Впрочем, о чём она.

За этот месяц она успела посетить своего отца. Станислава слишком давно его не видела – с самой своей победы на выборах, и для неё это было не столь привычно. Будучи губернатором Тюменской области, она навещала его раз в несколько месяцев в их родном городе, Тобольске. Но сейчас, когда у её ног была целая страна, маленький Тобольск казался слишком далёким, а в контексте её внутренних переживаний и статуса ещё и слишком спокойным. Не могла же она просто так взять и нарушить своим ураганом тихую жизнь некогда её «безопасного пространства»? Да нет, могла. Потому что сама загнала себя в опасную ситуацию. Ей нужно было спасение. Но кто мог его дать?

Отец всегда помогал разговорами. Он отлично умел слушать и наталкивать на нужные мысли, и после того, как они с матерью переехали в Тюмень, ей часто не хватало разговоров с ним. Проведённые в Тобольске летние каникулы не могли покрыть все вопросы, поэтому приходилось отбирать лишь самые важные. Вот и сейчас она приехала к нему, чтобы после долгих раздумий задать самый важный для себя в этот момент вопрос.

– Как думаешь, Россия может любить кого-то, кроме своего народа? – Станислава пронзительно посмотрела на своего отца, пытаясь отыскать в его лице скорее сочувствие, чем ответ.

Он снисходительно улыбнулся и сел рядом с ней.

– Я отвечу встречным вопросом: может ли мать любить кого-то, кроме своих детей?

Станислава усмехнулась и опустила голову. Этот вопрос казался ей ещё страшнее, чем предыдущий.

– Разве дети могут простить матери любовь к кому-то, кроме себя? – они разговаривали вопросами, но лишь потому, что она ни на один не хотела отвечать.

– Вот видишь, Стася. Тебя не интересует, может ли мать любить кого-то, кроме своих детей – ты знаешь, что может. Тебя интересует, что скажут дети, – отец легко приобнял её за плечи. – Дети ревнивы, да. Особенно к своей матери. Но их любовь так же безусловна. И часто иррациональна. Как и любая любовь. Мать не выбирают. Но любят. Несмотря ни на что.

На минуту повисло молчание. Станислава пыталась внушить себе его правоту, но у неё не получалось. Его спокойный тон только больше тревожил её. В голове было лишь сплошное предательство и стыд. Какой ребёнок простит свою мать за эту оплошность? Но она ничего не могла с собой поделать – её разрывало изнутри. От долга и собственных чувств.

– Но может ли Россия позволить себе любить кого-то, кроме своего народа? – она вынырнула из отцовских объятий и вновь посмотрела на него.

Он тепло улыбнулся. Алексей Филин никогда не осуждал ни одну из своих дочерей, а у него их было три. Но Станислава из всех них всегда как будто бы ждала этого осуждения, какого-то наказания. Будто она была грешна до совершения греха. Будто должна была пройти некую инициацию через страдания и отречение от самых важных вещей в своей жизни. От отказа от личности ради общего блага. Возможно, такая самоотверженность и сделала её самым важным человеком в этой стране, но какой отец пожелает такую судьбу для своей дочери?

– Ты спрашиваешь о России или о себе? – вопрос в лоб застал её врасплох.

Она встала и начала ходить взад-вперёд по небольшой гостиной в доме своего отца, своём родном доме, опустив голову вниз. Он не прерывал её, лишь наблюдал за попытками самоуспокоения. Это было верное решение – через несколько минут она остановилась и села обратно рядом с ним на диван.

– Возможно, обо всём сразу, – набравшись смелости, сказала она.

Алексей улыбнулся, утешительно поглаживая её по спине.

– Да, может любить. И она любила. Много раз. Не всегда удачно, но… – он прервал себя, внимательно посмотрев на неё. – Станислава, статус лидера России не уничтожает тебя как женщину. Или как человека.

Эта фраза взбудоражила её: она резко выпрямилась и повернула голову в сторону своего отца. Её глаза были наполнены печалью и страхом – она явно боялась того, что испытывала, и не понимала, что с этим делать. Но откуда там была печаль? По чему она так страдала? Или из-за кого?

– Ты не понимаешь, папа, – тихо сказала она. – Не понимаешь. Я как женщина могу погубить Россию. Потому что я…

– Или ты можешь спасти её, – перебил её Алексей. – Станислава, Россия – это женщина. И, если честно, мне всегда казалось, что только женщина приведёт её к истинному расцвету.

Она улыбнулась. Её всегда поражало, сколько людей вокруг неё неоспоримо верили в её силы. При том что она в свои не верила вообще. Достоинство разве не надо заслужить?

– Но я…

– Полюбила? И это плохо?

– Это слабость. И это неправильно, потому что он… И потому что им за всё расплачиваться. За мои грехи. За каждую ошибку, – в её глазах стояли слёзы, но она не позволяла себе плакать.

– Они тоже не безгрешны.

– Это не так!

– Потому что для любой матери собственный ребёнок идеален. И сложно поверить в то, что он способен на нечто плохое, правда? – Алексей вновь погладил её по спине.

– Правда, – Станислава не могла спорить. – Но как…

– Ты ведь знаешь, что тебе не оказаться пред вратами Рая, – спокойно начал Алексей. – Ты знала с самого начала. Тебе за них расплачиваться, как ты говоришь. Но парадокс в том, что они сочтут за честь гореть вместе с тобой. Так дай им эту возможность. В конце концов, если ты подарила им лучшую из жизней, то какая разница, что произойдёт в посмертии? Особенно если они верят, что их сердца легче перышка.

– Это из Древнего Египта, – Станислава усмехнулась.

– Ты сама выбрала называться Таисией.

Этот разговор застрял у неё в голове. Она прокручивала его вновь и вновь в попытках отыскать где-то внутри себя покаяние. Обдумывая каждый шаг в тот злополучный день в Сочи, каждое слово. Пытаясь, наконец, понять, что ей двигало в тот вечер, а главное – кто к ней в итоге пришёл? Пол Блэквелл или премьер-министр Канады? Представитель Запада или всего лишь канадец, фактически морской сосед? И что им теперь делать?

Помимо этого, головной болью продолжала быть Мафазиму, где ситуация только и делала, что ухудшалась. Кто-то нашёл и убил предыдущего главу государства, скрывавшегося где-то в Европе. Были ли это и правда сторонники Сесиля Макамбо, на которых пытались всё спихнуть, или лишь подставные лица – неясно. Впрочем, скандал удалось замять. Не без помощи Пола Блэквелла, который сделал всё, что мог, чтобы спустить ситуацию на тормоза. Однако внутри самой страны струны были натянуты так, что одно лишнее движение, и они бы лопнули, зацепив каждое государство центральной Африки.

Внезапная смена риторики Оливера Уотерса тоже играла на руку, но Станислава совсем не понимала, что происходит. Всё казалось слишком подозрительным, слишком нереальным. Она пыталась найти скрытые смыслы и мотивы и разгадать дальнейшие шаги самого