Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

– Продолжай, – лишь сказал он.

И аккуратно, слово за слово, Пол рассказал ему о данных геологической разведки, китайцах, русских, Геннадии Левашине и «Хакуна Матате». Единственная, кого он ни разу не упомянул, была Станислава. Она проходила у него под обобщениями, которые он так любил и за которыми так удобно было скрывать истинную суть вещей. Он представил всё случайностью, насмешкой истории, роком судьбы. Но верил ли Оливер Уотерс в судьбу? Можно ли было убедить его, что есть вещи, от нас не зависящие, или – что важнее – события, никем не предвиденные? Канадец сам не верил в предрешённость, но разве его это оправдывало?

Когда Пол закончил, Оливер долго молчал, пристально вглядываясь в его лицо. Он улыбался, будто пытаясь вывести Блэквелла из себя, чтобы тот раскололся в преступлении, которого ещё не совершил. Или рассказал о тайне, которую ещё не знал.

– Ну, и замечательно, – внезапно сказал Оливер и улыбнулся ещё шире, а после хлопнул в ладоши. – Наконец-то можно скинуть этот балласт в виде этой Богом забытой страны. Уже не знал, как от неё избавиться.

Пол молчал. Он не понимал, что конкретно значат его слова, и уже даже успел предположить самое страшное. Поражение столь банальное.

– Что предложишь им делать? – начал осторожно, издалека. Вдруг, если Оливер будет говорить постепенно, реальность окажется не столь очевидной и жестокой?

– Да мне всё равно, пусть продают – там же что-то осталось, я правильно тебя понял? Вот и хорошо. Там вроде бразильцы хотели. Отправишь же мне все бумаги по геологоразведке?

– Макамбо же всё национализировал.

– Пол, ты как будто вчера родился. Что с тобой сегодня? – Оливер на секунду всмотрелся в него и повернул голову набок, но тут же махнул рукой и встал. – Там осталось оборудование, какие-никакие исследования. Вещи денег стоят. Хотят – пусть покупают. Не хотят – будет утилизировано на месте, потому что не вывезешь эту красоту уже. Можно даже с фейерверком. Лучше, чем ничего. Идиоты.

Пол практически не моргая смотрел на него. Он не верил ему. Не до конца.

– А «Всерадетель»?

– Вот эти вообще как заноза в заднице. Надо было ещё тогда, правда, тебя слушать, у тебя чуйка, что ли, на такие вещи. В целом чаще надо с тобой советоваться, – ох, уже эти вставки преднамеренной лести посреди разговора – как их любил Оливер. – Мафазиму – это… теперь бесполезный кусок земли. Про «Всерадетель» сам додумай.

Хотя бы здесь всё было ясно: в текущих обстоятельствах организация была уже не нужна. Бросок на произвол судьбы, как это банально. Но неужели всё было так просто? Неужели этот конфликт, который Пол так отчаянно пытался разрешить, буквально на глазах исчезал сам, растворяясь в тумане истории? И Уотерс готов был отступить. А может, он знал что-то с самого начала, и это всё было лишь отговоркой?

– Страна всё равно на грани гражданской войны, – голос Пола внезапно приобрёл твёрдость, хотя тот просто озвучивал факт.

– И что? – Оливер пожал плечами и улыбнулся. – Ты становишься сентиментальным, Пол. Интересно на тебя влияет долгое общение с госпожой Филин.

Блэквелл сглотнул, но ни одна мышца на его лице не дрогнула. Какова вероятность, что… Но человек не может же иметь источник в каждом властном коридоре, особенно – враждебном, правда?

– Нет, если тебе это поможет в нашей цели, – продолжил американец, – если госпоже Филин претит мысль о военном конфликте в непонятной стране, если ей хочется миротворчества, то, конечно, разрабатывайте план, завершайте кризис в Мафазиму, назначайте гарантов… Я даже мешать не буду. И Левенфорду скажу не лезть. Только мне что-то нужно за это, Пол.

Наконец-то они дошли до сути дела, а то Блэквелл уже начал подозревать, что снова дремлет, но вместо кошмаров его грёзы превратились в невозможные утопии.

– В нашей цели? – Пол зацепился за единственные слова в речь Уотерса, которые были для него в дымке, не совсем ясны, и на его лице действительно было недоумение. Он пытался что-то вспомнить, но не мог. Воспоминания застилало нечто непонятное, как если бы мозг пытался забыть о страшном обещании из-за столь резко изменившейся ситуации.

– Нет, с тобой точно всё хорошо? Может, бессонница? – Оливер говорил это из вежливости, а не обеспокоенности. Из собственного непонимания. Он глубоко вздохнул. – Я тебя просил сблизиться с Россией, найти предлог для диалога. И ты нашёл! Мафазиму – хорошая причина для сотрудничества. Но мне Мафазиму не нужна: ещё когда Макамбо пришёл к власти, я понял, что это дорога в никуда. Что мы всё потеряем. Но спасибо, часть вопросов благодаря тебе я всё же снял.

Он, конечно, говорил правду. Именно Пол Блэквелл решил сделать Мафазиму точкой отсчёта новых отношений России и Запада. И канадец даже несколько опешил от этого. Ему всё же казалось, что Уотерс специально подталкивал его к единственному логичному пересечению для этой «операции». Что всё лежало на поверхности. Неужели нет? Неужели впервые за долгое время истинные мотивы Оливера Уотерса от него не просто скрыты, а специально засекречены?

К тому же столь глубоко увлёкшись конфликтом в этой маленькой африканской стране, Пол и правда забыл, зачем конкретно первый раз встречался с российским президентом и что предлагал. О Мафазиму там не было и слова. Хотя, может, причина его амнезии не страна, а всё же Станислава Филин?

– Я думал, что у тебя был какой-то план по Мафазиму до меня. Что ты что-то пытался сделать, – настаивал Пол.

– Это уже неважно. Минувшее. Смысл вспоминать? Ну и подумай: зачем мне этот клочок земли, где ещё ничего и нет, если есть целая цивилизация с огромными ресурсами понимаешь?

Но Оливер говорил это как-то странно. Пол чуял, что американский лидер ему что-то недоговаривал. Что-то очень важное, даже – внушительное. От чего бы поменялись не карты, а игра. Возможно, Уотерс и вовсе лгал ему, что Пол, к слову, не считал каким-то преступлением или проблемой в их отношениях. Впрочем, Блэквелл решил не озвучивать свои подозрения. Во-первых, у него не было доказательств. Во-вторых, он, наверное, был всё же несколько предвзят. Поскольку пытался найти двойное дно в словах Оливера, чтобы оправдать свою оплошность: недальновидность, умноженную на субъективность.

– А как же компании?

– Заладил ты с ними, – Оливер усмехнулся. – Скажем так, плакать не планировали. Конечно, если получат Хартленд в качестве моральной компенсации. Но я думаю, что с твоими уникальными талантами мы поможем госпоже Филин встать на истинный путь и вернуться на западную орбиту. Как и планировали, – и снова эта лесть. Неужели Оливер всегда так говорил? Как он раньше этого не замечал? Или пропускал мимо ушей? Полу это ещё и нравилось, а теперь тошнит.

Конечно, Оливер небось пообещал своему бизнесу Россию вместо Мафазиму ещё до их разговора со Станиславой. Поэтому и настаивал на общении с ней, на вовлечении. Ресурсная база, да? Всё упирается в неё?

Но он не мог отрицать, что мысль о Станиславе как о союзнике, а не противнике не посещала его. Что он не думал об их отношениях в ключе стран, тяготеющих друг к другу, а не отторгающих. Иногда он страстно хотел, чтобы она сдалась Западу, сдалась Канаде, сдалась ему лично, упав в руки. Разве она не видит, что это изменит всё в лучшую сторону? Что сделает их близость естественным следствием. Что никто и не посмеет сказать что-то против. И ей действительно лучше будет здесь. С ним. Может, это и есть конец её одиночества. Может, к этому всё и идёт?

Они самые очевидные с ней союзники, их дуэт мог бы стать новым местом силы и вообще… Его грёзы становились всё более изощрёнными и нереальными. Словно умирающему от жажды в пустыне человеку, ему мерещился оазис, способный его спасти, и он полз к нему с одним желанием – испить воды. Но как бы быстро он ни двигался, оазис не приближался. Приблизилась ли к нему Россия после всего, что он с ней сделал? После всего, что она с ним сделала? Или это лёгкое касание не оставило даже фантомных ощущений на её теле?

Впрочем, зная Станиславу,