Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

не сегодня. И точно не завтра. Лучше тет-а-тет при личной встрече, сразу по возвращении. Пока что не будем раскрывать информацию. То, о чём мы договариваемся со всеми сторонами, пригодится в любом случае. Так что смысла сворачивать переговоры не вижу. Проведём, доведём всё до определённого компромисса, и потом тебе останется только довериться мне.

Она коротко кивнула и опустила голову. Начала уходить, считая разговор оконченным, но он не желал её отдаления. Заканчивать всё так казалось неправильным, поэтому канадец схватил её за запястье, и на пару мгновений они застыли в этом положении, смотря друг на друга.

Пол никогда не считал себя человеком, способным к каким-то особенным чувствам, но, каждый раз попадая в омут её глаз, он бы поспорил с самим собой. Как так получалось, что, прожив столько лет на этой планете, повидав многое и испытав ещё больше, он оказался бессилен перед чем-то столь банальным, пусть и ярким? Стоит ли верить в судьбу, называя их встречу злым роком, или он сам выбрал пасть ниц перед ней в качестве душевного наказания?

Он бы хотел обладать ей в полной мере, и если бы ему было позволено, то ещё вчера она бы стала первой леди Канады. Но его соперником в заранее проигранной им битве был даже не человек – страна. И он бы попросил её отдать ему своё сердце, если бы оно уже не было обещано России. Пол знал это. И страдал от этого. И никогда в жизни он ещё так сильно не надеялся на существование жизни после смерти. Жизни, где нет границ и государств.

Злость обуяла его. Страхи, превращенные в мысли, брали над ним верх. Озлобленность на мир и свет, чувство небывалой несправедливости, которой он не ощущал, наверное, с момента того злополучного разговора со своим отцом после победы на выборах, просачивались буквально в каждую клетку тела. Почему именно у него есть всё и ничего? Зачем она стала главой государства, ведь тогда он её бы не знал и его мир не пошатнулся бы от невыполнимого желания? Как же он ненавидит Россию за этот выбор. Как же он ненавидит Оливера Уотерса за его просьбу. Как же он ненавидит её за то, что она всё, чем он не является и что он так страстно хочет. Что своими словами, местами – равнодушием, действиями, образом, ускользающим от него, а главное – поведением, неподдельными эмоциями смогла затронуть те струны его души, от которых он отчаянно отказывался, чтобы не навредить самому себе. Но самым ненавистным человеком для него оставался Пол Блэквелл – потому что тот всегда желал именно то, что никогда бы не смог получить.

И чтобы доказать что-то (наверное, России), он резко притянул её к себе и жадно впился в её губы, прижимая всё ближе. Сможет ли народ любить её так же, как любит он? Или нет? А страна? А самое страшное – любит ли он Канаду так же, как её? Или если на смертном одре задать ему этот вопрос, то выбор станет не столь очевидным? А она – что выберет она? Как бы он хотел знать. И не хотел знать. Вдруг это та правда, которую он принять не сможет.

Пол пытался вложить в поцелуй своё отчаяние и фрустрацию, как будто это можно было сделать. И будто для этого и были созданы поцелуи. Что самое страшное – он был уверен, что это чувствовал – в ней пребывало то же отчаяние, заставляющее отвечать на его действие столь рьяно. И если ночь была отдана страсти, то послевкусие казалось слишком горьким. Как всё было банально.

Окончательно захлебнуться в чувствах и сожалениях, сопровождаемых саморазрушением, им не дали одновременно завибрировавшие телефоны, пусть Пол и готов был снова забыться с ней в сладострастии. Она, будто ожидающая сигнал, тут же отпрянула от него, бросившись проверять уведомления.

– Замечательно, – сказала Станислава, возвращая его к реальности.

– Знаешь её? – спросил Пол.

– Косвенно. Она брала интервью у Макамбо в конце того года.

Они оба смотрели на опубликованное интервью российской журналистки Марены Лерокритовой с лидером «Всерадетеля» Жаном Каширом.

– Это ничего не поменяет, – уверенно сказал он.

– Да, я знаю. Но тайминг подобрала хороший. Как и всегда.

Через некоторое время они по очереди с разницей в несколько минут покинули покои российского президента.

Канадец вновь вспоминал их разговор, пытаясь понять, как выстроить беседу с Оливером Уотерсом.

Пол будто готовился к смерти: заканчивал дела, посетил всех родственников и даже поговорил с отцом. Вышло ужасно, но его отказ в восхищении уже не столь беспокоил Блэквелла. Другое дело – она. Здесь упасть в грязь лицом было равноценно душевному самоубийству. Но ему необходимо было поговорить с Оливером. Слов, впрочем, как объяснить ему всё, он пока не нашёл.

Вся прошедшая неделя казалась наваждением, миражом, неестественно образованным от жажды знаний. И превышенного лимита на непредсказуемость событий, часто ни от кого не зависящих. Это было с ним и не с ним. Он будто наблюдал за всем со стороны и одновременно принимал активное участие во всех процессах. Внезапный прилив сил после всех пережитых событий тоже сложно было не заметить.

Лерой косо смотрел на него после возвращения из России. На мгновение Полом даже завладела крамольная мысль, что он всё знает. Именно знает, а не подозревает. Что он ждёт, пока тот сознается первым, изучая реакции. Но ему было всё равно. И не всё равно. Простила бы его страна, если бы он признался в своей связи с российским президентом? А если бы он не раскаивался и не просил прощения за это? Если бы сказал, что это не влияет на его способность руководить государством, ему бы поверили? Вряд ли. Потому что он не верил себе сам. И если Россия любила Станиславу, то Канада… Канада её ненавидела. Не потому, что знала. А потому, что так было принято. Как Лерой. И он бы, наверное, не хотел бы, чтобы Канада её вообще любила. Это же конкуренция. А он с одной-то страной в борьбе за её сердце справиться не может.

Он сидел в Овальном кабинете, хотя не мог вспомнить, как здесь оказался. Ждал Оливера, пытаясь найти нужные слова, которые пока что растворялись как миражи в пустыне.

Уотерс всегда заставлял его ждать, показывая, наверное, положение в пищевой цепочке. И раньше Пола это раздражало, но сейчас он был даже рад. Появилось время хоть что-то придумать.

В кабинет влетел мужчина среднего роста – чуть больше метра семидесяти – в тёмно-синем костюме. На вид ему было немногим больше шестидесяти, но в реальности – почти под семьдесят. Его живость и моложавость помогали иногда обманывать время в глазах собеседников. Густые седые волосы и усы придавали ему вид добродушного дядюшки из глубинки, который любит рассказывать истории давних лет о собственном жизненном опыте внукам. Он всегда и всем улыбался, скрывая за этим своё истинное отношение к вещам, но проявлял мудрость бизнесмена. Пол никогда не чувствовал их разницу в возрасте и не воспринимал его как наставника, пусть Уотерс и годился ему в отцы, но всегда относился к американцу как к другу. В конце концов, они знали друг друга задолго до того, как стали лидерами собственных государств. Оливер Уотерс за кабинет до своего президенства шесть лет был министром финансов, а потом четыре года работал в частном секторе. Они с Блэквеллом часто пересекались по денежным вопросам.

– Пол, – Уотерс добродушно пожал ему руку, влетев в кабинет, словно птица.

Они сели на диваны напротив друг друга, принявшись обмениваться отвлечёнными новостями, в которых оба не были заинтересованы в должной степени. Специально обходя ту самую тему, ради которой они и собрались здесь.

– Ты знаешь, внук рассказал мне об одной теории, которую прочитал в каком-то блоге – не помню его название, если честно. Он у нас исследователь, вечно ищет что-то на сомнительных сайтах и много мне рассказывает интересного оттуда. Ну, пусть пока развивает любознательность, ещё пригодится ему в жизни, – Оливер замолчал на мгновение. – Жаль, у тебя пока нет внуков. Гениальное поколение. Но ты же со своими детьми общаешься? Они не сильно старше.

– Конечно. Постоянно, – спокойно ответил Пол.

– И отлично.