Сакура в его ладонях - Ника Летта

Он замер внизу.

— Саюри…

— Не иди за мной.

Она поднялась дальше одна, а он так и продолжил стоять на третьей ступеньке. Дверь её комнаты закрылась. Ночью Хару сидел у стены в своей комнате и слышал всё. Шаги матери. Голос отца. Скрип половиц. Один раз Саюри заплакала — тихо, почти беззвучно.

Хару поднялся. Дошёл до её двери, но так и не постучал. Он не знал, что сказать, потому что по-прежнему не считал Кэнъити достойным этих слёз. Тот прожил бы несколько десятков лет и всё равно исчез. Хару остался. Он был здесь всегда и собирался быть дальше. От этой мысли поднималось глухое раздражение: почему она плачет по человеку, которого знала несколько месяцев, когда за стеной был тот, кто искал её веками? Хару постоял ещё немного и вернулся к себе.

Утром она не смотрела на него. За завтраком мать говорила о погоде, отец ругал новости. Мир отчаянно притворялся прежним. Хару подвинул к Саюри миску. Она отодвинула её обратно.

На третий день он поймал её во дворе.

— Нам надо поговорить. — Хару схватил её за руку.

Саюри резко выдернула запястье.

— Нет. — и отступила на шаг.

— Я могу объяснить.

Он потянулся к ней снова, но Саюри шарахнулась от его руки.

— Объяснить?

Она коротко рассмеялась, и смех тут же сорвался. Губы задрожали. Три дня она почти не плакала, практически не говорила, ходила по дому с таким лицом, что родители решили: она всё ещё не оправилась после несчастного случая. Теперь всё, что она удерживала, разом полезло наружу.

— Объяснить что?! — голос взлетел. — Как ты столкнул его в реку? Как держал меня, пока он тонул? Или как я просила тебя его спасти?!

Хару готов был сказать что угодно: потерял контроль, обезумел или вернул бы тот вечер, если бы мог. Любую ложь, любую правду — лишь бы она перестала смотреть на него так.

— Я не хотел…

Саюри вскинулась.

— Не смей говорить, что ты не хотел! Я видела тебя! Твое лицо, когда он пытался выплыть! Ты не дал ему! Он звал на помощь, Хару! Я тебя умоляла! Я стояла рядом и умоляла собственного брата спасти человека, которого люблю, а ты смотрел, как он тонет! Неет.. ты... топил его!

Родители ушли на работу ещё утром. В доме, кроме них, никого не было, и Хару впервые был благодарен этому: Саюри могла кричать сколько угодно.

Он подошёл и обнял её.

— Прости.

Большим пальцем стёр слезу с её щеки, но Саюри дёрнула головой и ударила его кулаком в грудь.

— Не трогай меня!

Хару не отпустил. Она забилась сильнее, ударила снова, потом ещё раз. Слёзы уже текли без остановки.

— Не трогай меня! Я звала тебя братом!

Это слово разорвало что-то внутри него. Не помня себя от дрожащей ярости, он поймал её за плечи, и слегка тряхнул ее:

— Я не твой брат. — после чего притянул к себе и обхватил лицо ладонями, она попыталась вырваться, но он держал крепче, всматриваясь в её глаза, словно ещё мог заставить её увидеть в нём того, кем был рядом с ней все эти годы. — Никогда не был.

Затем поцеловал её со всей страстью, что копилась в нем столетиями. Поцелуй был горек и сладок одновременно....напоминая ему о той жизни, что они прожили только вдвоем, а сейчас она его отвергала.

И из-за кого..из-за несчастного смертного, жизнь которого не стоит и пыли под ее ноготками. Она сперва застыла, только на мгновение, затем резко вырвалась и наотмашь ударила его по лицу.

— Замолчи. — голос ее дрожал от переполняемых эмоций — Никогда! Слышишь? Никогда больше не появляйся перед моими глазами.

Голос у неё звенел от напряжения. Она произнесла это стиснув зубы, будто только так могла удержать крик.

— Я люблю тебя.

— Замолчи!

— Я любил тебя задолго до этого дома. До твоих родителей. До школы. До Кэнъити. — впервые рю поднял голос, пытаясь достучаться до единственной родной для него души.

Саюри смотрела на него так, будто перед ней стоял незнакомец.

— Ты болен. — и отступила на шаг

— Саюри…

— Ты мой брат. — повторяла она как мантру, шаг за шагом отступая от него.

— Нет.

— Для меня — да! — она ударила ладонью себя в грудь. — Всегда. Только так. Я никогда не смотрела на тебя иначе.

Каждое слово Хару слышал отчётливо.

— И не буду.

Он отступил. Саюри вытерла щёки.

— Ты убил человека, которого я любила. — ее голос сорвался. — Я ненавижу тебя.

Хару перестал слышать двор. Цикад. Машину за оградой. Только её.

— Если ты ещё раз пойдёшь за мной, если будешь ждать возле школы, если войдёшь в мою комнату… я пойду в полицию.

— И что ты скажешь?

Саюри замерла. Хару пожалел о вопросе раньше, чем закончил.

— Правду, — прошептала она. — Что... мой... брат... убил Кэнъити.

Саюри прижала ладонь ко рту, словно сама испугалась произнесённых слов. Полиция уже приходила в школу, расспрашивала о Кэнъити и о том вечере на мосту. Саюри сидела напротив двух чужих мужчин и не смогла сказать ничего. Какая-то часть её всё ещё ждала, что она проснётся и Хару снова окажется просто её братом. Семьёй. Человеком, которого невозможно выдать полиции, потому что ещё несколько дней назад невозможно было представить его убийцей.

В её глазах теперь не было ненависти, направленной на Хару, в них отражалось... отвращение. Отвращение к той лицемерной части нее, которая ничего не предприняла, чтобы хотя бы отомстить за смерть Кэнъити. Наоборот, она еще и покрывала его убийцую

— Уходи.

Хару не сдвинулся с места.

— Убирайся из моего дома.

Он невольно посмотрел на веранду. На старую створку, которую когда-то чинил вместе с отцом Саюри, на её чашку возле окна, на знакомые доски под ногами. Когда-то он впервые вошёл сюда чужим мальчишкой, а потом годами возвращался с привычным «я дома». Теперь Саюри одним предложением напомнила ему, что этот дом принадлежал ей задолго до того, как в нём появился он.

Хару молча поклонился и вышел за калитку.

К реке он пришёл уже затемно и остался на берегу, не представляя, куда ещё может пойти. Щека после пощёчины всё ещё горела, но даже это казалось почти облегчением: