Сакура в его ладонях - Ника Летта

с одногруппниками и на мамины осторожные вопросы отвечала, что со мной всё нормально. Это было не совсем правдой, но подробности пришлось бы начинать с бессмертного рю, утопленного школьника и моей собственной смерти сорок лет назад, поэтому «нормально» пока казалось наиболее разумным вариантом.

Университет тоже быстро вернулся к привычной жизни. В коридорах хлопали двери, кто-то ругался из-за дедлайна, возле лестницы опять не работал автомат с водой. Я впервые за долгое время могла пройти от аудитории до библиотеки, не гадая, увижу ли впереди знакомую высокую фигуру.

На третий день оказалось, что гадать уже не требовалось. Я всё равно смотрела.

Сначала возле кафедры, потом в коридоре, у лестницы, возле автомата. Пару раз замечала похожую тёмную куртку и успевала повернуть голову раньше, чем понимала, что мужчина совершенно незнакомый.

Это раздражало сильнее, чем хотелось признавать.

Вечером лифт остановился на восьмом этаже, и я по привычке повернула налево, но через пару шагов оглянулась. Номер 804 блестел под потолочной лампой. За дверью не слышалось ни телевизора, ни шагов, хотя я понятия не имела, насколько хорошо вообще должна была слышать соседа через стену.

Я постояла ещё немного, разозлилась уже на себя и вошла домой.

На четвёртый день написал Рэн.

Увидев его имя на экране, я остановилась посреди университетского двора. Ему наконец разрешили пользоваться телефоном, и первое, что он сообщил, — выглядит он сейчас хуже фотографии в собственном паспорте, однако врачи из чистого упрямства обещают оставить его в живых.

Я невольно улыбнулась. Потом перечитала сообщение ещё раз, уже медленнее. Рэн был жив.

Несколько дней назад эти два слова означали только облегчение. Теперь вместе с ними перед глазами возникало другое: мокрые доски старого моста, пальцы Кэнъити, вцепившиеся в ограждение, и вода, которую Хару мог остановить в любую секунду.

Я погасила экран и осталась стоять посреди коридора, пока мимо меня проходили студенты. Кто-то торопился на пару, кто-то смеялся, придерживая телефон плечом, кто-то ругался из-за забытого конспекта. Пришлось отойти к окну, чтобы перестать мешать людям.

Юто тоже мог ничего не делать. В больнице никто не знал, на что он способен. Никто не стоял рядом и не требовал от него спасать Рэна. Он мог позволить врачам сделать всё, что они сумеют, а потом сказать мне, что пытался помочь. Я бы никогда не узнала разницы.

Но он её знал.

Дома я ещё долго возвращалась к этой мысли. Сидела на кровати, крутила телефон в руках и вспоминала то мост, то больничный коридор. До памяти Саюри признание Юто оставалось для меня страшным фактом из прошлого: когда-то он уже позволил человеку умереть из-за ревности. Теперь я знала, насколько неточным было слово «позволил».

Кэнъити цеплялся за ограждение, а Хару усиливал течение. Когда тот оказался в реке, вода не давала ему выбраться. Саюри кричала, просила спасти человека, которого любила, и Хару слышал каждое слово.

Он мог остановиться, но не сделал этого.

Спустя сорок лет другой мужчина лежал между жизнью и смертью. Юто ревновал его ко мне и сам признался, что в какой-то момент хотел, чтобы Рэн исчез. Только на этот раз, получив почти ту же возможность, он сделал то, чего когда-то не сделал для Кэнъити.

Вернул человека обратно.

Наверное, именно это мешало мне закончить всё одним простым выводом.

С чудовищем было бы гораздо удобнее.

Если бы Хару остался прежним, а мужчина за соседней дверью за прошедшие десятилетия всего лишь научился лучше изображать человека, мне не пришлось бы разбираться в остальном. Я могла бы испугаться, поставить точку и больше никогда не спрашивать себя, где заканчивается тот, кто стоял на мосту, и начинается Юто.

Только Юто изменился.

От этого он не сделался человеком. После всего увиденного я уже не могла притворяться, что его странности ограничиваются чешуёй, водой и слишком хорошим слухом. Разница сидела глубже. Юто прожил столько, сколько человеческая голова вообще плохо умела представлять. Он видел мою смерть несколько раз и каждый раз оставался после неё жить дальше.

Для меня смерть означала, что человека больше не будет. Для него моя смерть уже несколько раз означала ещё и ожидание. Годы. Иногда десятилетия. Потом где-нибудь появлялась другая девочка, женщина, незнакомое лицо — и вода снова узнавала меня.

Мне не нравилось думать о том, что это сделало с его отношением к человеческой жизни. Ещё меньше нравилось признавать, что было бы странно ждать от бессмертного рю того же ощущения времени и смерти, какое было у меня. Он не мог прожить несколько столетий и остаться внутри обычного человеческого масштаба.

Но Кэнъити от этого не становился менее мёртвым. Вот где проходила граница, которую Хару когда-то не увидел.

Его природа могла объяснить, почему несколько десятилетий человеческой жизни казались ему ничтожными рядом с веками. Она не давала ему права решать, сколько этих десятилетий Кэнъити заслуживал.

Юто это теперь понимал.

Иначе Рэн не написал бы мне из больницы.

Я легла, положила телефон рядом и долго смотрела в потолок. Самым неприятным оказалось даже не то, что Юто однажды совершил нечто страшное. С этим как раз всё было ясно. Гораздо труднее было принять, что тот же самый человек оказался способен поступить иначе, хотя внутри него никуда не исчезли ревность, страх и всё то нечеловеческое, чего я пока не понимала.

Он не спас Рэна потому, что внезапно полюбил его. Не перестал хотеть, чтобы тот находился подальше от меня. Юто просто больше не считал собственное желание достаточной причиной решать, кому жить.

После Кэнъити разница была огромной. Я понимала её. И всё равно не знала, что теперь делать с самим Юто.

Для девушки, которую мужчина умудрился искать несколько сотен лет, всё это, наверное, полагалось считать ужасно романтичным. Меня же от одной мысли о таком количестве лет начинало слегка мутить. Несколько человеческих жизней, семь встреч, вода, которая каждый раз узнавала меня раньше, чем я узнавала его, — слишком много для одного нормального разговора об отношениях.

Но постепенно обнаружилась ещё одна проблема. Его природа меня пугала. Юто — всё меньше.

На пятый день я машинально взяла из холодильника магазина две банки кофе и заметила это только возле кассы. Несколько секунд смотрела на них, потом одну всё-таки вернула на полку. По дороге домой я злилась на себя гораздо дольше, чем заслуживала банка кофе.

На шестой день возле 804 пахло едой. Я невольно замедлилась, прислушалась и только потом поняла, что запах тянется из квартиры дальше по коридору. За дверью