Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс

Эстебан вздохнул, покачал головой:

– Конечно нет. Скорлетта дурью мается… Не будем возвращаться, и всё.

Скорлетта пожала плечами:

– Как хочешь.

Джантифф примирительно сказал:

– Пусть всячина полежит здесь, мы её не тронем – ведь вы не слишком голодны? А по пути на улицу занесём её в квартиру.

– Конечно, – согласился Эстебан. – Самое справедливое решение.

Внезапные услужливость и уступчивость Эстебана показались Джантиффу чрезмерными.

– Заткнитесь и ешьте! – приказала Скорлетта.

Они обедали молча. Джантифф с интересом наблюдал за другими жильцами. Никто не скрытничал, никто не пытался не попадаться на глаза – каждый, по-видимому, был хорошо знаком с остальными. Аррабины весело перекликались из конца в конец столовки, обмениваясь приветствиями, шутками, намёками на какие-то вечеринки и представления, насмешками над общими знакомыми. Стройная девушка с тонкими золотисто-медовыми волосами задержалась около Скорлетты и что-то прошептала той на ухо, украдкой бросив многозначительный взгляд на Джантиффа. Скорлетта мрачно расхохоталась:

– Не валяй дурака! Ишь чего выдумала!

Девушка присоединилась к друзьям за соседним столом. Её грациозно-округлые формы, миловидная физиономия и нахальная непосредственность вызвали у Джантиффа укол щемящего влечения, но он не решился что-нибудь сказать.

Скорлетта не преминула заметить направление его взгляда:

– Это Кедида. Старый пердун напротив – Сарп, её сожитель. Он десять раз на дню норовит затащить её в постель, что не очень-то удобно. В конце концов, сожителей мы не выбираем, а любовников высматриваем сами, что не одно и то же. Она мне предложила обменять тебя на Сарпа, но я об этом и слышать не хочу. Когда у меня подходящее настроение, Эстебан всегда под рукой – хотя в последнее время не так часто, как хотелось бы.

Джантифф, подбиравший ложкой ускользавшие кусочки студеля, предпочёл никак не комментировать слова Скорлетты.

Покинув трапезную, все трое вернулись в квартиру Д–18. Скорлетта спрятала три брикета всячины и повернулась к Джантиффу:

– Ну что, пошли?

– Я всё думаю – брать с собой камеру или нет? Моя родня просила присылать побольше фотографий.

– Не в этот раз, – посоветовал Эстебан. – Погоди, пока не разберёшься, что к чему. Когда узнаешь, откуда и что снимать, получатся потрясающие снимки! Кроме того, ты ещё не научился иметь дело со свистом.

– Со свистом? Это как понимать?

– С воровством, проще говоря. В Аррабусе свистунов видимо-невидимо. Разве тебе не говорили?

Джантифф покачал головой:

– Не совсем понимаю, зачем у кого-то что-то тащить в условиях полного равенства?

Эстебан расхохотался:

– Экспроприация – основа эгализма! Не свистнешь – не сравняешься. Когда всё, что плохо лежит, мигом исчезает, накопление материальных благ в одних руках становится невозможным. В Аррабусе мы делимся всем, что у нас есть, – со всеми и поровну.

– Не вижу здесь никакой логики, – пожаловался Джантифф, но Эстебан и Скорлетта не проявили стремления к дальнейшему обсуждению социальных парадоксов.

Они взошли на скользящее полотно и проехали примерно километр до районного детского дома, где их поджидала Танзель – непоседливая худенькая девочка с приятным лицом, широкими скулами явно напоминавшая Скорлетту, а тонким носом – Эстебана, но отличавшаяся от обоих долгим задумчиво-проницательным взглядом. Родителей она приветствовала радостно, хотя и без особого проявления чувств, а Джантиффа подвергла неприкрытому изучению с головы до ног. Через некоторое время она вынесла заключение:

– Ты такой же, как все!

– А каким ты меня представляла? – поинтересовался Джантифф.

– Людоедом-эксплуататором. Или жертвой людоедов-эксплуататоров.

– Забавно! Никогда не встречал на Заке никого, кто хотел бы выглядеть эксплуататором или жертвой. У нас даже людоедов нет.

– Тогда зачем ты приехал в Аррабус?

– Трудный вопрос, – серьёзно ответил Джантифф. – Не уверен, что могу на него ответить. Дома… меня всё время что-то беспокоило, я всё время что-то искал, чего не мог найти. Нужно было уехать, привести мысли в порядок.

Родители Танзели прислушивались к беседе отстранённо и чуть насмешливо. Эстебан спросил подчёркнуто непринуждённо:

– И что же, тебе удалось привести мысли в порядок?

– Не знаю. В сущности, я хотел бы создать нечто замечательное и прекрасное, и в то же время безошибочно говорящее обо мне… Хочу выразить тайны бытия. Я не надеюсь их постигнуть, прошу заметить. Даже если я мог бы их постигнуть, то не стал бы их разъяснять… Хочу увидеть тайные, чудесные измерения жизни и сделать их явными для тех, кто стремится их разглядеть – и даже для тех, кто не стремится… Боюсь, я выражаюсь недостаточно ясно.

Скорлетта холодно отозвалась:

– Выражаешься ты достаточно ясно, но зачем всё это нужно – вот что непонятно.

Танзель слушала, сдвинув брови:

– Кажется, я понимаю, о чём он говорит. Не всё, конечно. Я тоже думаю про тайны жизни. Например, почему я – это я, а не кто-то другой?

Скорлетта оборвала её:

– Будешь много думать – скоро состаришься!

Эстебан говорил с дочерью серьёзнее:

– Танзель, не забывай, что Джантифф – не такой, как мы с тобой, не эгалист. Напротив – он хочет создать нечто выдающееся, то есть индивидуалистическое.

– Можно сказать и так. – Джантифф уже пожалел, что стал распространяться о своих намерениях. – Но точнее можно было бы выразиться иначе: я появился на свет с определёнными способностями. Если я не пользуюсь этими способностями – нет, если я не делаю всё, на что способен! – значит, я обкрадываю себя, веду недостойную жизнь.

– Мм… – глубокомысленно промычала Танзель. – Если все будут так думать, никто никому покоя не даст.

Джантифф смущённо рассмеялся:

– Не бойся – таких, как я, достаточно мало.

Танзель повела плечами, демонстрируя хмурое безразличие, и Джантифф охотно прекратил затянувшийся разговор. Уже через пару секунд настроение девочки изменилось – она тянула Джантиффа за рукав и показывала вперёд:

– Смотри, Унцибальская магистраль! Страшно люблю стоять на мосту и глядеть вниз! Пойдём, пойдём, ну пожалуйста! Там есть площадка!

Танзель вприпрыжку побежала на смотровую площадку. Взрослые не спеша последовали за ней и встали, облокотившись на перила, над могучей человеческой рекой – парой скользящих в противоположных направлениях полотен, шириной метров тридцать каждое, плотно набитых аррабинами. Танзель возбуждённо обернулась к Джантиффу:

– Если тут стоять очень-очень долго, можно встретить всех людей, какие есть во Вселенной!

– Не преувеличивай! – обронила Скорлетта. По-видимому, она не одобряла фантазии дочери.

Под ними проносились, угрожающе быстро приближаясь и исчезая под мостом, неподвижные аррабины, люди всех возрастов с безмятежно-расслабленными лицами – такими, будто каждый прогуливался в одиночку, погружённый в размышления. Время от времени то одно, то другое лицо поднимало глаза к площадке, где стояли зеваки, но, как правило, стремнина голов мчалась, ни на что не обращая внимания.

Эстебан проявлял признаки нетерпения. Хлопнув ладонями по перилам, он выпрямился и многозначительно взглянул на небо:

– Пожалуй, пойду. Меня ждёт Эстер – мы договорились.

Чёрные глаза Скорлетты блестнули:

– Некуда тебе торопиться.

– И всё-таки…

– Какой дорогой ты отправишься?

– Какой? По магистрали, как ещё?

– Ну и поедем вместе, сойдёшь у общаги Эстер. Насколько я помню,