Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

class="p1">Оказывается, за все пять лет, что Чу Ваньнин оставался в затворе, не было ни дня, чтобы Мо Жань не думал о нем. Он хотел много о чем рассказать учителю и боялся, что за такой долгий срок все позабудет, поэтому заказал мастеру крепкую, толстенную тетрадь в тысяча восемьсот двадцать пять листов. По подсчетам Мо Жаня, именно столько листов ему должно было понадобиться, чтобы каждый день в течение пяти лет писать по письму своему учителю. Он рассказывал обо всем, начиная с невкусных лепешек, которые ему довелось сегодня съесть, и заканчивая своими успехами в совершенствовании.

Мо Жань подсчитал, что учитель проснется как раз в тот момент, когда он испишет все листы в этой тетради – все тысяча восемьсот двадцать пять, не больше и не меньше.

Однако временами он просто не мог остановиться и продолжал пылко покрывать страницу крошечными, жмущимися друг к другу иероглифами, желая, чтобы Чу Ваньнин тоже узнал о том, как красивы кусты облепихи в северной пустыне, как прекрасна гора Байтоушань в рассветной дымке; жаждал разделить с учителем вкус отведанных сладостей, словно хотел спрятать их среди листов, чтобы Чу Ваньнин, проснувшись, тоже их попробовал. Среди строчек мелких иероглифов, заполнявших всю тетрадь от начала до конца, не было ни высокопарных фраз, ни перечислений пережитых печалей или горестей – одни лишь искренние, простодушные описания счастливых моментов, случившихся в жизни его ученика за пять лет. Мо Жань желал разделить с учителем только хорошее.

Имеющихся страниц, разумеется, не хватило, и Мо Жань стал вкладывать в конец тетради отдельные листы с письмами, и таковых набралась целая стопка…

С влажными от слез глазами Чу Ваньнин медленно переворачивал страницы, наблюдая за тем, как иероглифы Мо Жаня из кривых и неумелых постепенно превращаются в ровные, красивые, изящные. На последних страницах, казалось, еще не высохла тушь, тогда как самые первые записи уже пожелтели и выцвели.

Каждое письмо было подписано словами: «Письмо для моего учителя», и каждая такая надпись отличалась от предыдущих, была написана немного по-своему. Медленно и неуклонно автор писем взрослел, вырастал из легкомысленного юнца в молодого мужчину, глубинной мудростью подобного седовласым старцам.

К концу тетради его иероглифы являли собой образец каллиграфического письма. Каждая черта, будь то откидная вправо или влево, горизонталь или вертикаль, была совершенной, словно иероглифы сошли с живописного полотна, какое часто подписывают стихотворными строками.

Перевернув последний лист, Чу Ваньнин снова вернулся в начало и провел пальцем по словам «Письма для моего учителя».

Письма для моего учителя.

Чу Ваньнин глядел на эту надпись, и ему чудилось, будто он наяву видит, как совсем юный Мо Жань берет кисть и выводит первый иероглиф, а годы спустя он наконец откладывает кисть в сторону и поднимает голову, будучи уже взрослым мужчиной.

Чу Ваньнин словно видел, как с момента написания первого письма и до последнего Мо Жань меняется на глазах, превращаясь во взрослого человека, как его тело вытягивается, а черты приобретают резкость. И каждый из этих дней он садился за стол и писал письмо своему учителю.

– Учитель!

Чу Ваньнин даже не заметил, что показательные выступления давно завершились. Когда кто-то громко окликнул его, Чу Ваньнин резко поднял голову и увидел на террасе Шаньэ Сюэ Мэна, который энергично махал ему рукой.

А возле Сюэ Мэна спокойно стоял широкоплечий молодой мужчина с узкой талией и длинными ногами. Он сильно запыхался после показательных выступлений: от его раскрасневшегося лица исходил жар, а покрытый потом лоб глянцевито блестел в лучах солнца, будто яркий мех гепарда после долгой погони.

Заметив, что Чу Ваньнин смотрит на него, мужчина сперва застыл, а затем вдруг улыбнулся. Его улыбка, сверкнувшая в золотистых утренних лучах, была полна того же очарования, каким преисполнены тихо шелестящие сосновые ветви под рассветным солнцем. В его глазах пылал огонь, но трепет ресниц был полон нежности; мужественное точеное лицо, залитое краской легкого смущения, почти ослепляло своей прелестью. Словом, парень был чудо как хорош.

Чу Ваньнин, невозмутимо скрестив руки на груди, с некоторым высокомерием взирал на него с высоты своего места. Со стороны он казался холоднее льда, и никто не знал, что на самом деле творилось у него в душе.

Стоявший внизу Мо Жань, с лица которого не сходила улыбка, вдруг поднял руку и сперва указал на свою одежду, а затем – на Чу Ваньнина.

Чу Ваньнин лишь недоуменно прищурил раскосые глаза, так как не понял, что ученик подразумевал под этим жестом.

Тогда Мо Жань улыбнулся еще шире, приложил руки ко рту, чтобы закрыть от чужих глаз то, что собирался сказать, и беззвучно произнес несколько слов, стараясь четко двигать губами.

По лицу Чу Ваньнина ясно читалось, что он опять ничего не понял.

Разумеется, из-за шелеста листвы и шороха ветра он не мог ничего расслышать. Мо Жань беспомощно покачал головой, а потом, улыбаясь краем губ, тронул полу одеяния.

Чу Ваньнин склонил голову.

Лишь после подсказки ученика исполненный благородства и горделивого достоинства старейшина Юйхэн наконец заметил, что по рассеянности надел тот самый халат, который вчера по ошибке забрал у Мо Жаня в купальне, – видимо, очень торопился утром, к тому же вся его одежда в павильоне Хунлянь лежала где-то, сложенная грудой.

Неудивительно, что по дороге на террасу Шаньэ он все время чувствовал, будто по земле за ним что-то тянется! Это, оказывается, был чересчур длинный подол!

Ай да Мо Вэйюй! Чу Ваньнин резко отвернулся в порыве раздражения. Вот же бестактный негодяй, любитель наступать на больную мозоль!

Глава 132. Учитель и Ши Мэй

Под вечер, когда уставшие птицы уже начали возвращаться в свои гнезда, ученики духовной школы пика Сышэн, закончив все свои дневные дела, длинными вереницами потянулись к залу Мэн-по. Один Мо Жань никуда не уходил, продолжал стоять возле деревянных манекенов для отработки ударов, словно кого-то ждал.

За последние годы отношения между Сюэ Мэном и Мо Жанем значительно улучшились, в особенности после того, как Мо Жань прислал превосходный духовный камень, который впоследствии вставили в рукоять Лунчэна. Былая неприязнь больше не мешала Сюэ Мэну повернуться к брату и спросить:

– Есть идешь?

– Чуть позже пойду.

Кожа стоявшего поблизости Ши Мэя в лучах закатного солнца казалась еще более мягкой и сияющей, и весь он блистал несравненной красотой. Ши Мэй заправил за ухо выбившуюся прядку и спросил:

– А-Жань, ты ждешь учителя, да?

– Ага.

Уже в том году, когда Мо Жань с Сюэ Мэном сообща чинили