Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Спасибо, — сказал он.

— За что это?

— Ну… — Тимка пожал плечами. — За ворот.

Позади, у стола, Марфа шептала Ольге что-то, отчего Ольга хихикала.

А потом Наталья случайно посмотрела в другой конец салона — и всё веселье с неё слетело.

Анна стояла у дальнего стола, спиной к стене, и смотрела туда, где вокруг Веверина шёл третий круг разговоров. Матрёна Никитична как раз рассказывала ему что-то, положив ладонь ему на рукав, — по-матерински, конечно, ей было под шестьдесят. Одна из молодых боярынь смеялась. Ещё одна протискивалась ближе.

Веверин отвечал коротко и вежливо и был при этом настолько недосягаем, что до дам это, кажется, начинало доводить.

А Анька смотрела.

Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. И держала она себя за локоть так, как держатся люди, которым надо себя держать.

Наталья отпустила тесьму.

— Ань, — позвала она, подходя. — Ты чего?

— Ничего.

— Ты на них смотришь.

— Я смотрю на работу. — Анна кивнула на распоротый китель. — Фёкла Игнатьевна на воротнике ошибётся, у неё стойка не так лежит. Я подойду скажу.

— Аня.

— Что, Наташа?

— Ничего, — сказала Наталья.

Она видела, как Матрёна Никитична спрашивает Веверина, приедет ли он к ним на будущий праздник. Слышала, как он говорит, что не приедет, потому что занят. Видела, как вдова Салтыкова разворачивается от Матвея в его сторону с новым заходом — про племянницу, надо думать, — и как Веверин смотрит на неё с непроницаемым лицом человека, который считает секунды до конца примерки.

И слышала, как за её спиной Анна очень медленно, очень глубоко вдохнула.

— Так, — сказала Анна.

Она отпустила свой локоть и пошла в середину зала.

Наталья потом рассказывала эту сцену раз двадцать и всякий раз что-нибудь прибавляла — не потому, что врала, а потому, что словами не получалось.

Анна не повысила голоса. Она вообще ничего особенного не сделала. Просто вышла на середину салона, остановилась и оглядела зал.

— Матрёна Никитична, — сказала она.

Голицына обернулась. Ладонь с рукава Веверина она убрала — не сразу, но убрала.

— Аннушка! А я тебя и не приметила.

— Я вижу. — Анна улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия. — Как ваша спина? Вы жаловались зимой.

— Ох, деточка, спина моя…

— Значит, лучше. Я рада. — Анна повернулась к остальным. — Марья Львовна. Девицы. Фёкла Игнатьевна нынче работает по срочному заказу. Приказ Великого Князя.

Наталья моргнула. Никакого приказа Великого Князя не было.

— Приказ? — переспросила Матрёна Никитична.

— Люди боярина Веверина завтра выезжают по государеву делу, — сказала Анна. — Не одетые они выехать не могут. Полагаю, вы не хотите, чтобы государево дело задержалось из-за примерки.

В салоне стало очень тихо.

— Я, конечно, никому не указ, — добавила Анна. — Но я бы на вашем месте пошла домой.

— Аннушка, — сказала Матрёна Никитична обиженно, — да мы же на минуточку!

— Вы здесь полчаса. За полчаса Фёкла Игнатьевна распорола один рукав. — Анна кивнула на стол, где мадам сидела над кителем, вцепившись в него обеими руками. — Я не мешаю вам смотреть. Я говорю, что смотреть можно с улицы.

Вдова Салтыкова открыла рот.

— Софья Ильинична, — сказала Анна, не поворачиваясь. — Про племянницу вы расскажете в другой раз. Матвею восемнадцать, у него завтра выезд, и ему нужно снять мерки, а не свататься.

— Я и не…

— Вот и славно.

Наталья смотрела на подругу и не узнавала.

То есть узнавала, конечно. Она видела Аньку такой на кухне — но на кухне, где всё её и где ей подчиняются. А тут был чужой салон, полный боярынь вдвое старше, и любая из них могла бы её осадить.

Ни одна не осадила.

Потому что Анна Мстиславовна стояла посреди зала прямая, спокойная, и в лице у неё было совершенно непохоже на лицо человека, который просит. Она не просила. Она сообщала, как обстоят дела, и предлагала присутствующим самим сообразить, что пора уходить.

— Ну знаете! — сказала Матрёна Никитична, поднимаясь. — Мы, между прочим, по-соседски…

— Разумеется, — сказала Анна.

— И не подумайте, что мы…

— Я не думаю.

— Пойдёмте, Марья Львовна. Нас тут не привечают.

Половодье пошло на убыль. Первыми утекли девицы Бехтеревы, за ними невестка. Вдова Салтыкова задержалась в дверях, оглянулась на Веверина — Наталья могла поклясться, что та прикидывает, не бросить ли ещё разок про племянницу, — но встретилась глазами с Анной и передумала.

Дверь закрылась.

Мадам Фёкла шумно выдохнула и обмякла над кителем.

— Анна Мстиславовна, — сказала она с чувством. — Я вам за это платье сошью. Задаром.

— Не надо, — сказала Анна. — Я не для вас.

Она вернулась к своему месту у стены и снова взялась за локоть.

Наталья медленно опустилась на стул у окна.

В голове у неё складывалось нехорошее.

«Я не для вас».

Не для Фёклы. Не для дела. Не для государева выезда, которого, к слову, никаким приказом Великого Князя никто не объявлял.

Наталья посмотрела на подругу и вдруг ясно, до неловкости, поняла, что видит.

Анька хоронила вместе с ним всё и никому об этом не сказала ни слова, даже ей, даже вчера. А сегодня мертвец оказался живой, и к нему толпой ходят чужие женщины, гладят по рукаву и зовут на Троицу.

И Анька этого не выдержала.

Господи, подумала Наталья. Господи, Анька.

— Красиво, — сказала Ольга, подходя и садясь рядом. — Я такого не видела с тех пор, как ты разогнала сватов.

— Оля, — тихо сказала Наталья. — Не сейчас.

Ольга посмотрела на неё, потом на Анну и молча кивнула.

Веверин тем временем подошёл к столу, глянул на распоротый рукав, что-то сказал мадам Фёкле — та закивала, — и только потом обернулся.

— Анна.

— Александр Владимирович.

— Спасибо, — сказал он.

И всё.

Наталья ждала чего-нибудь ещё — хоть шутки, взгляда или слова, — но он уже повернулся к Матвею и говорил про работу.

А Анна стояла у стены и смотрела на его спину.

Потом мадам Фёкла крикнула, что нужен ворот, и всё завертелось снова: тесьма, булавки, споры, Гришка, который влез на табурет и требовал, чтобы его тоже мерили, Марфа, считавшая вслух, сколько человек осталось под окнами.

Наталья работала до вечера.

Она подбирала сукно и ругалась из-за подкладки, объясняла Фёкле, как должна лежать бабочка, стояла над закройщицами и в какой-то момент обнаружила, что охрипла, как на арене. Ей было хорошо. Ей было так хорошо, как не было с самого возвращения в столицу.

Уже в сумерках, когда шили при свечах и мадам Фёкла кричала на Дуняшу, Наталья вышла на крыльцо подышать.

За ней вышел Тимка.

Они постояли молча. Над улицей висел тонкий майский холод, пахло пылью и