Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Вчера ему пересказывали спор как удальство. Наглец поставил боярство против бород, красиво, дерзко, безумно. А наглец, выходит, стоял перед думой и держал в голове болотную деревню, которой без его спора не жить. Играл на своё боярство, чтобы вписать в державный закон три строчки под конкретных живых людей, — и никто за столом этого не увидел.

— А смерть? — спросил он, садясь. — Панихиды, колокола. Это чьё?

— Наше с Оболенским. Раз уж я пропал — пусть пропал насовсем. Розыск свернули так, будто отчаялись. Обоз ушёл к столице скорбно, с сиротами. А старшой, тот ловчий, пошёл в срок за остатком серебра и сыграл, как велено: исполнено, боярин в болоте, своих трое полегло. Серебро забрал. Человечишку запомнил до последнего сапога.

— И теперь на человечишке…

— Сел ходок Приказа. Цепочка пошла. — Сашка качнул кружкой. — А вчера я воскрес. И тот, кто платил за мою смерть, узнал, что деньги пропали зря. Как думаете, что он сейчас делает?

— Дёргается, — сказал Глеб Дмитриевич. — Гонит проверку по своим людям. Ищет, где ему соврали.

— И этим себя покажет. На то и расчёт.

— А деревня?

— Сидит тихо, как сидела три года. При них четверо владычников — присмотр и откорм. Через месяц, как закон подвинется, выведу всех обозом, как людей.

Глеб Дмитриевич долго молчал.

Вся история стояла перед ним, как поле перед боем: мужики со снастью, старик с посохом, человечишко с чужим серебром, Тайный Приказ на следу, дума, связанная спором. Поле было выстроено грамотно, каждый на своём месте.

— Складно, — сказал он наконец. — Всё-то у тебя посчитано, Александр. Приказ ищет, Церковь сторожит, дума спором повязана. Одного не пойму: я тебе зачем? Совета тут не надо, ты сам кого хочешь научишь.

— Не совета. — Сашка отставил кружку. — Я пришёл вас нанимать, Глеб Дмитриевич. Мне нужен воевода.

Глеб Дмитриевич сперва решил, что ослышался.

— Воевода, — повторил он. — Тебе.

— Мне.

— Александр. — Он развёл руками. — Ты домом не ошибся? У меня нет дружины. Я на покое. Люди Вяземских сидят на наших землях, при деле, и снимать их оттуда я не стану даже ради тебя.

— Ваши люди мне не нужны.

— А чьи нужны?

— Ничьи. Те, которых ещё нет.

Глеб Дмитриевич посмотрел на него внимательно. За свою жизнь он выучил, что самые опасные разговоры начинаются вот так — с фразы, которая не лезет ни в какие ворота.

— Ну-ка, — сказал он. — С этого места подробно.

— Смотрите. — Сашка отодвинул кружку, освобождая стол, будто собирался на нём готовить. — Скоро по трактам Севера пойдёт товар. Соль с варниц, обозы с солодом, копчёности, сыры, посуда, зерно. Сорок две подводы у одного только Тучкова, а будет втрое. Варницы, солодовни, коптильни, ледники, склады в Вольном Граде. На каждой телеге и под каждой крышей — моё добро и добро малых родов. И всё это добро стоит вдоль дорог голое, как ощипанный гусь.

— Так найми охрану. — Глеб Дмитриевич пожал плечами. — Купцы так и живут: десяток при караване, сторож при амбаре.

— Посчитайте, Глеб Дмитриевич. Вы, не я.

Воевода хмыкнул и посчитал. Привычка была старая, счёт пошёл сам: конвой при подводах — это смены, значит, втрое людей против постов… посты при варницах и кубах, там огонь и серебро… разъезды между узлами, иначе посты слепые… подмена, кашевары, оружейня…

Счёт рос, и с каждым рядом цифр Глебу Дмитриевичу становилось интереснее жить.

— Две сотни, — сказал он наконец. — Самое малое. Это если без дури, но и без прорех.

— Для начала. Этого будет мало, — сказал Сашка.

— Для начала⁈

— К середине лета понадобится больше.

— Александр. — Глеб Дмитриевич откинулся и сложил руки на животе. — Две сотни оружных людей — это не охрана. Это дружина доброго боярского рода, у иных князей меньше. Где ты их возьмёшь? Такие люди по ярмаркам не продаются.

— Продаются, — сказал Сашка. — По кабакам. Столица ими набита: ветераны, десятники на покое, увечные, которых списали, а руки-то помнят. Они сейчас пропивают последнее и злятся на весь свет. Я им дам жалованье серебром, помесячно, устав, кров и котёл. Служба за плату и порядок, а не за боярина. — Он помолчал. — Вы половину этих людей знаете по именам, Глеб Дмитриевич. Они за вами пойдут туда, куда за мной не пойдут никогда.

Вот оно, подумал Глеб Дмитриевич. Вот зачем я ему.

И тут же, следом, пришла вторая мысль: а ведь пойдут. Он и сам знал этих людей по кабакам — здоровался, отводил глаза, совал серебро то одному, то другому. Сотник Ерёма, у которого трясутся руки от пьянки. Кривой Осип. Полтора десятка только тех, кого он встречал за последний год. Люди, которых держава выжала и выплеснула.

— Жалованье, — сказал он вслух, цепляясь за счёт, потому что за счёт цепляться было легче, чем чувствовать то, что шевельнулось в груди. — Помесячно, двум сотням. Ты казну-то считал? Это же прорва серебра. За чей счёт праздник?

— За боярский счёт.

— За боярский. — Глеб Дмитриевич фыркнул. — Они тебе платить станут? Тебе?

— Уже платят долей за общее дело. Заплатят и за охрану, потому что товар-то теперь общий: сгорит мой амбар — сгорит их серебро. — Сашка усмехнулся. — Профессиональная охрана, Глеб Дмитриевич, — это тоже товар. Я его первый начну продавать, вот и вся разница.

Глеб Дмитриевич покачал головой. Продавать охрану, как продают соль. Голова у парня была устроена так, что после часа разговора с ним хотелось проветриться.

И тут он вспомнил вчерашнее — и прищурился.

— Погоди-ка. А зачем тебе вообще охрана? Мне же пересказывали спор: тронет тебя кто из родов — боярам проигрыш, любой разбой на твоём добре им же в убыток. Они сейчас сами твои обозы сторожить должны, как родные.

— Бояре — да, — сказал Сашка. — Бояре спор подписали.

Он сказал это спокойно, и Глеб Дмитриевич почувствовал, как в кабинете стало тише.

— А тот, кто платил за мешок, — закончил Сашка, — не подписывал ничего.

Глеб Дмитриевич медленно кивнул. Всё сходилось. Заказчик на воле, цепочка только пошла, а скоро по дорогам поедет добро, которое горит куда лучше, чем человек. Бей не в Веверина — бей в его телеги, и никакой спор не спасёт. Да и бояре… всякое учудить могут.

— Понял тебя, — сказал он. — Разумно.

Он взял свою кружку, отпил остывшего сбитня и стал думать дальше, потому что счёт в голове не останавливался, — и вот на этом