Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Мы скоро уезжаем, — сказал Тимка.

— Знаю.

— На месяц.

— Знаю.

Он потоптался.

— Ты… это. Прогуляемся завтра?

— Приду, — сказала Наталья.

— Ну и хорошо, — сказал Тимка и убежал внутрь, потому что оттуда его позвали.

Наталья постояла ещё немного, глядя на пустую улицу.

Потом обернулась.

Через окно было видно, как в жёлтом свете свечей мадам Фёкла что-то доказывает Веверину, тыча в лист, а Веверин качает головой. Как Гришка спит, свернувшись на рулоне сукна. Как Анна стоит у стола, наклонившись над кроем, и показывает пальцем — и Веверин слушает её, наклонившись с другой стороны.

Наталья вздохнула.

— Ох, Анька, — сказала она вслух. — Тяжело тебе будет.

И пошла внутрь, потому что там оставалась работа, а работать она любила больше всего на свете.

Глава 24

Утро у Глеба Дмитриевича не задалось с самого пробуждения, потому что было мирным.

Он спустился во двор, обошёл конюшню, придрался к конюху за плохо вычищенного коня, послушал, как тот оправдывается, и понял, что даже ругаться неинтересно. Конюх был прав: конь застоялся так же, как его хозяин. В столичном особняке Вяземских всё было в порядке. Крыша не текла, челядь не воровала сверх приличного, сестра шла на поправку.

Жизнь наладилась, и от этого хотелось выть.

Глеб Дмитриевич сел на колоду у поленницы, взял топор, повертел и отложил. Дрова были наколоты. Всё было наколото, натоплено, посчитано и убрано.

Всю жизнь он просыпался с мыслью о том, кто сегодня попытается его убить. Потом война кончилась, он вышел на покой, повёз сестру лечиться — и оказалось, что покой похож на тёплую воду. Сперва приятно, потом начинаешь в ней растворяться.

В Вольном Граде хоть было весело. Там был рыжий повар, вокруг которого события закручивались, как щепки вокруг водоворота. Покушения, Гильдия, Тайный Приказ, Владычный полк, выбивающий двери. Глеб Дмитриевич вспоминал зиму как лучшее время за последние годы, и ему было стыдно перед сестрой за это воспоминание — она-то в эту зиму умирала.

Из дома вышла Катерина.

Постояла на крыльце, посмотрела во двор невидящими глазами, развернулась и ушла обратно. Через минуту вышла снова, дошла до ворот, зачем-то посмотрела на улицу и вернулась в дом.

Глеб Дмитриевич проводил племянницу взглядом.

Вот и Катька маялась. С самого отъезда из Вольного Града ходила дёрганая: то весёлая без причины, то злая без повода, то часами сидит у окна с вышивкой, не сделав ни стежка. Как новость пошла, что Веверин погиб, стало ещё хуже. Он знал, что это такое, — насмотрелся за жизнь и на молодых дружинников, и на девок. Только говорить с ней об этом было бесполезно. Начнёшь — окрысится и уйдёт.

А вчера совсем.

Вчера столица встала на уши, и к вечеру слухи докатились даже до их тихой улицы. Мёртвый Веверин, по которому неделю служили панихиды, вошёл живым в Государев Совет. С хлебом и солью. А потом — тут рассказчики начинали путаться и божиться — поспорил со всей думой. Поставил своё боярство против боярских бород, и Великий Князь скрепил спор печатью.

Глеб Дмитриевич, услышав это от знакомого сотника, хохотал так, что перепугал прислугу.

Живой. Живой, зараза рыжая! Он и не верил до конца в эту смерть — не тот человек, чтобы сгинуть в болоте от разбойничьей стрелы, — а всё же отлегло так, что вечером он выпил лишнего и порывался ехать на подворье Владычного полка обниматься. Не поехал: соображения хватило. У парня сейчас дел выше головы, не до старых знакомых.

А Катька, когда услышала…

Вот тут Глеб Дмитриевич и понял, отчего племянница не находит себе места. Она выслушала новость молча, очень прямо, ушла к себе и не выходила до утра. А утром глаза у неё были такие, что он предпочёл не спрашивать.

Сохнет девка. Сохнет по рыжему повару, который тогда, в Вольном Граде, спас её мать, принял её неловкое объятие на прощание — и уехал, не обернувшись. Для Катьки, по которой столица сходила с ума, это было внове: человек, которому она оказалась не нужна.

Такое, знал Глеб Дмитриевич, не лечится ничем, кроме времени. Или другого человека.

Он вздохнул, поднялся с колоды и решил пойти проверить оружейную, которую проверял позавчера.

Дойти не успел.

В ворота застучали, дворовый мальчишка метнулся открывать, и через двор к Глебу Дмитриевичу побежал старший слуга — с лицом настолько ошалевшим, что воевода машинально прикинул, где стоит ближайший клинок.

— Боярин! Глеб Дмитриевич! Там… к вам…

— Не мямли.

— Боярин Веверин пожаловал! Тот самый! Который… который живой!

Глеб Дмитриевич посмотрел на слугу. Потом на ворота.

В воротах, отряхивая с сапог уличную пыль, стоял Сашка — в чёрном кителе со стойкой, с серебряными пуговицами, рыжий и спокойный, будто заходил вчера и позавчера. За его плечом стоял высокий парень, Матвей кажется, с кожаной сумкой через плечо и внимательными глазами, которые уже успели пересчитать двор, ворота и людей на нём.

— Глеб Дмитриевич, — сказал Сашка. — Здравствуй. Найдётся час?

Воевода почувствовал, как утро перестаёт быть мирным, и заулыбался.

— Для покойника — хоть два.

Усадить гостей Глеб Дмитриевич решил в кабинете — и не успел.

Он ещё только вёл их через сени, прикидывая, велеть ли подать вина или сперва расспросить, как наверху хлопнула дверь. По лестнице простучали быстрые шаги, потом шаги запнулись, стихли — и вниз Катерина сошла уже неспешной, гуляющей походкой, какой ходят люди, у которых нет никакого дела и не было никогда.

— Дядя, я хотела спросить про… — Она подняла глаза и остановилась. — Ой.

— Ой, — согласился Глеб Дмитриевич.

Врать девка не умела с детства. То есть умела, и виртуозно, — чужим. А вот своим — нет, и сейчас по её лицу можно было читать, и что новость о госте она услышала через окно, и что четверть часа назад была простоволосая, а теперь причёсана, и что платье на ней то самое, тёмно-винное, которое она надевала по большим случаям.

— Александр Владимирович, — сказала Катерина светским голосом. — Какая неожиданность. Вы живы.

— Здравствуйте, Екатерина Андреевна. Жив.

— Вся столица вас оплакивала.

— Мне говорили, — Веверин, кажется, шутил.

— Я тоже… — она запнулась на полмгновения, — … слышала об этом. Панихиды, колокола. Очень трогательно было.

— Жаль, пропустил, — Сашка усмехнулся.

Глеб Дмитриевич кашлянул в кулак. Сашка стоял спокойный, вежливый и непробиваемый, как стена детинца, и воевода видел, что племянница об эту стену уже ударилась и сейчас злится — на него, на себя и на весь белый свет.

— А мы с Александром Владимировичем в кабинет, — сказал Глеб Дмитриевич. — Дела у нас.

— Конечно. — Катерина повела плечом. — Не буду мешать.