Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Криво же.

— Зато сам!

Наталья прикусила ладонь, чтобы не рассмеяться в голос. Марфа рядом тихо постанывала. Даже Ольга оставила свои ногти в покое.

Одна Анна не улыбалась.

Она сидела на краешке, прямая, руки на коленях, и смотрела на ширму так, как смотрят на дверь, из-за которой сейчас выйдет либо радость, либо беда, и неизвестно, что хуже.

— Всё, — сказал за ширмой Веверин. — Выходим.

Мадам Фёкла метнулась к ширме, взялась за край, обернулась на девчонок — глаза у неё были круглые и торжественные — и отодвинула её в сторону.

В салоне стало тихо.

Наталья потом честно пыталась рассказать Глашке, что она увидела, и не смогла. Слова были все какие-то не те. Потому что по отдельности всё было понятно: чёрное сукно, жилеты, белые рубахи, начищенные сапоги. А вместе получалось то, от чего у неё перехватило горло и по рукам побежали мурашки.

Перед ними стояли пятеро.

Не поварята это были и не «люди боярина Веверина». Пятеро в чёрном, одинаковом и строгом, и одинаковость эта работала, словно воинский строй, где каждый по отдельности — человек, а вместе — сила. Приталенный крой делал плечи шире, силуэты — жёстче, и даже стояли они теперь иначе. Прямее. Тяжелее.

Матвей — высокий, спокойный, застёгнутый на все свои одиннадцать пуговиц, кроме нижней, — выглядел как молодой управляющий державой, а не хозяйством. Макар — узкий, тёмный, с неподвижным лицом — как человек, которого нанимают, когда всё остальное не помогло. Тимка…

Наталья посмотрела на Тимку и забыла, что хотела сказать.

Поварёнок с обожжёнными руками исчез. У окна стоял высокий парень в чёрной тройке, дёргал жилет вниз — жест был вчерашний, мальчишеский, а всё остальное уже нет, — и смотрел на неё колюче и смущённо разом.

— Ну чего? — не выдержал он.

— Ничего, — сказала Наталья. — Стой ровно.

— Я ровно стою.

— Вот и стой.

Марфа рядом издала звук закипающего чайника.

А через середину салона, не дожидаясь, пока на него посмотрят, гордо вышагивал Гришка — маленькая копия взрослых, тройка, крохотная бабочка набок, — и вышагивал он с таким лицом, что было ясно: сегодня лучший день его жизни, а кто не понял, тому он объяснит.

— Я первый оделся, — сообщил он девчонкам. — Раньше Тимки.

— Врёшь, — сказал Тимка.

— Раньше!

— Тебя Саша одевал наполовину!

— Бабочку — сам!

Веверин вышел последним.

И вот тут мадам Фёкла охнула, нашарила рукой стул и села.

Наталья её понимала. Чёрная тройка сидела на нём так, будто он в ней родился. Широкие лацканы, жилет, ослепительная рубаха и бабочка — маленькая, наглая, невозможная. Ни одного украшения, ни одной цветной нитки. На фоне всего, что носила столица он выглядел как лезвие ножа среди ложек.

Он прошёл вдоль строя, поправил Матвею цветной платок, одёрнул Гришке бабочку — Гришка возмутился: «Сам же!» — «Сам, сам», — и повернулся к мадам.

— Фёкла Игнатьевна. Давайте расчёт.

— Какой счёт… — слабо сказала мадам, обмахиваясь ладонью. — Голубчик. Вы хоть понимаете, что я сделала? Я такого не шила никогда. Никто не шил. Дуняша! Дуняша, смотри и запоминай, такое раз в жизни бывает!

— И, тем не менее, я должен вам за прекрасную работу, — повторил Веверин. — Половину заплатил, а половина осталась, — он выложил мешочек на стол. — Тут немного сверху за срочность.

— Лекала мне… — Мадам Фёкла посмотрела на строй у ширмы, и Наталья увидела, как в глазах у неё сквозь слёзы восторга проступает трезвый, хищный расчёт. — Голубчик, ко мне же завтра очередь встанет. От заставы до заставы.

— Встанет, — согласился Веверин. — Так шейте. Я вам даже идею подкину. Можно делать без жилета, можно комбинировать. От меня точно люди придут.

Анна молчала так, словно онемела.

Наталья смотрела на подругу и видела, как у Аньки заняты руки — собственным локтем, как всегда, — и как она ни разу, ни на мгновение, не подняла глаз выше бабочки.

Посмотреть на него целиком она себе не разрешила.

Фёкла смотрела на Веверина как на стихийное бедствие. Потом тряхнула головой, встала.

— Готово, — сказала мадам, критически оглядев парней, и отступая. — Теперь всё. Теперь идите. Идите-идите, покажите себя городу, я в окно смотреть буду!

Веверин оглядел своих.

— Так, — сказал он. — Идём спокойно, не спешим.

На улицу они вышли в предзакатный час, когда солнце лежит низко и золотит пыль, — и столица уже ждала.

Наталья поняла это, едва открылась дверь. Напротив салона, у ткацкой лавки, которая в этот час сроду не торговала, прогуливались люди. Много людей. Прогуливались они старательно и бесцельно, взад-вперёд по одному и тому же десятку шагов, и все как один оказались тут совершенно случайно.

Первой Наталья увидела карету Голицыных, поставленную так удачно, что из её окна просматривалось крыльцо салона целиком. Из окна торчал лорнет.

— Они что… — начала Марфа.

— Они всё, — сказала Ольга. — Двое суток прошло. Весь город знал срок.

Пятеро в чёрном сошли с крыльца — и улица перестала притворяться.

Лорнет в каретном окне медленно поехал вниз вместе с рукой. Девицы Бехтеревы — все, сколько их было, при маменьке и при какой-то чужой тётке, прихваченной, видимо, как свидетель, — застыли у лавки неровным рядком. Младшая забыла закрыть рот. Вдова Салтыкова, стоявшая ближе всех к крыльцу, поднесла ладонь к груди и осталась так стоять.

А пятеро шли и золотая от заката улица делала всё остальное. Замолкали купцы у лавок. Водовоз придержал лошадь. Стражники у перекрёстка сами собой подобрались.

— Александр Владимирович! — Вдова Салтыкова опомнилась первой, на то она и была Салтыкова. — Александр Владимирович, голубчик, а что же это… как же это называется, что на вас?

— Костюм, — сказал Веверин, не сбавляя шага.

— А… а где ж такое?..

— У мадам Фёклы.

Больше он ничего не добавил, а больше и не требовалось. Наталья, оглянувшись, увидела, как вдова разворачивается к салонному крыльцу с решимостью полководца, как от лавки к тому же крыльцу уже двинулись Бехтеревы всем выводком и как дверца голицынской кареты распахивается на ходу.

— Фёкла говорила, месяц очереди, — сказала Ольга. — Она ошиблась.

— Насколько?

— Очередь займут сегодня. До темноты. И растянется она месяца на три.

Они шли по городу и никто не понимал, кто это идёт, но чётко осознавали, что это идёт власть.

— Мамочки, — тихо сказала Марфа. — Наташ. Это же мы их такими сделали.

— Это Фёкла их такими сделала, — честно сказала Наталья. — А мы привели.

— Нет, — сказала Ольга.

Она смотрела вслед чёрным спинам, и в её томном голосе не осталось ни капли лени.

— Такими