Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Через год он мастер. Через два он учит других, потому что дело расширяется. Вот на чём стоит дело: на постоянном работнике за плату. У больших родов такого нет и не будет. Их мужик к тяглу привязан, оторви его от надела — вотчина встанет.

— А наш не привязан? — спросил Пеньков тихо.

— Ваш тоже привязан. Поэтому я на Совете у бояр послабления людям выбивал. Не выбил, но у нас они будут и не только эти три.

— Да как жеж… — вскинулся было Тучков, но я поднял руку.

— Увидишь как это работает потом, и удивишься. У меня Слободка так живет и скоро это будет лучший район Вольного града.

Пеньков посмотрел на свои чёрные пальцы, потом на меня, и что-то в его лице сдвинулось.

— И ещё одно скажу прямо, чтобы потом не было обид. — Я вернулся к голове стола. — Всё это новые отрасли, которые вы без меня не поставите. И это не бахвальство.

— Совсем недавно, — сказал Святозар медленно и головы повернулись к нему, — он мне всё хозяйство перевернул. Я ему поверил, потому что он сделал продукт и показал его мне. — Он помолчал. — Ратмиров на Совете спросил, отчего мои коровы дороже его. Оттого, Мещерский, что при моих коровах стоял он. Передай всем, кто не расслышал.

— Могу добавить, — сказал Елизаров, снова поднимая кружку. — Я, когда он мне про окорок рассказал, что его год держать надо, чуть не перекрестился. Год! Свинину! Продукт пропадёт, думаю, разорит меня рыжий. — Он отпил. — Разорил. На золото теперь разоряюсь, некуда складывать.

По лавкам прошёл смешок, и от него в палате стало легче дышать.

— Теперь про то, как будем работать и что такое синдикат. — Я стал перечилслять. — Синдикат это цепочка производителей, каждый из которых закрывает один из этапов производства готового продукта. Стрешнев даёт ягоду и травы. Мещерский даёт солод. У Засекина я поставлю перегонные кубы. Что это такое, узнаете. Пеньков даёт бочку, жжёную изнутри, зачем жечь, тоже дойдём. Арсеньев даёт бутыль. Эти пятеро вместе делают бальзам, который будет пить вся держава, а потом и заграница. Каждый делает свою часть, из которой потом собирается целое.

Засекин и Арсеньев, сидящие через стол друг от друга, одновременно подняли головы. Впервые за вечер они посмотрели друг на друга.

— Далее. Сегодня к Пенькову приходит Карпов с требованиями и Пенькову приходится иметь с ним дело один на один. — Я обвёл рукой стол. — С завтрашнего дня к Пенькову приходит Карпов и разговаривать он будет с Синдикатом, где пятнадцать родов, воевода и оружные, обученные люди. Мы собираем силу, которая больше не даст большим родам делать с малыми что вздумается.

Пеньков поднял голову.

— Большие на вас смотрели свысока? — Я оглядел лавки. — В передней держали, пока обедают? Посмотрим через месяц, кто на кого будет смотреть.

Тучков, кажется, забыл дышать.

— Не дадут, — сказал Одоевский, глядя в стол.

— Чего не дадут?

— Месяц. Раньше начнут, боярин. Я с Карповым через межу живу. Он в церкви на меня не смотрит, а как его люди у моего ключа шатаются, это я видел. Ещё до всякого спора.

— Начнут, — согласился я. — Хорошо, что сам сказал. Только начнут с вас, потому что меня трогать боярам невыгодно, любой разбой на моём добре им же в убыток по спору. Придут к Пенькову с деньгами: продай смолокурню, дурень, пока цела. К Глебовым с судом за покос. К Стрешневу в лес ночью, потому что в лесу свидетелей нет. — Я кивнул на Вяземского. — Вот тут и вступает в игру Глеб Дмитриевич.

Вяземский шагнул вперёд на полшага.

— Скажу коротко, а подробно с каждым после, — сказал он, оглядев стол. — Производства, тракты, склады. Через седмицу, а то и раньше первые десятки встанут у Тучкова на обозах и у Одоевского на варнице, потому что там начнётся раньше всего. Дальше по росписи. Кому надо раньше, скажете мне сегодня, я запишу. — Он помолчал. — Кому кажется, что вовсе не надо и беда мимо его двора пройдёт, тоже скажите. Я и это запишу. Люблю знать, кого через месяц утешать.

— Никто не скажет, — рыкнул я. — Устав обязует содержать стражу всех участников объединения. Остальные не обязаны нести ответственность за жадность и глупость одного.

Молодой Глебов сглотнул.

— Платить кто за праздник будет, — напомнил Мещерский. — Я знаю, сколько стоит оружный человек в месяц. С кого?

— Доли платит каждый в общую казну. Охрана такой же товар, просто вы его раньше не покупали, потому что никто не продавал. Стоит дешевле, чем один сожжённый амбар. Вернись домой и посчитай. Ты умеешь, я видел.

Мещерский пожевал губами. Считал уже сейчас.

— А не боишься, Веверин? — Богдан Боровичский подал голос. — Своя оружная сила при Князе, который тебе месяц назад блокаду ставил. За такое головы снимали вместе с шапками.

Стало тихо. Вопрос лёг на стол, и был он тот самый, что вертелся у каждого с той минуты, как прозвучало слово «войско».

— Зачем бояться? — сказал я. — Завтра с утра иду к Великому Князю докладывать. Службу, которая стережёт хлеб Севера и не стоит казне ни гроша, Всеволод Ярославич посчитает быстро. Он считать умеет получше нас с вами.

Святозар в своём углу едва заметно кивнул.

Я снова положил ладонь на свиток.

— Всё, что хотел, я сказал. Дальше просто. Дверь вон там, и никого здесь не держат. Кто уйдёт сейчас, уйдёт без обиды и без слова вслед, продаст свой воск по-старому и будет жить, как жил. — Я помолчал.

Никто не вышел.

— Вот и славно. Василиса Прокопьевна, — сказал я. — Бумаги.

Василиса поднялась с лавки у стены, где просидела весь вечер так, что её никто не замечал, с толстой стопкой листов под рукой.

— Господа, — сказал я. — Теперь по столу. Каждому своё.

Василиса села рядом со мной, разложила листы стопками и первую придвинула ко мне. Я её не взял. Цифры я помнил, а смотреть надо было на людей.

— Пойдём не по родам, а по цепочкам, — сказал я. — Так понятнее, кто с кем работает. Начнём с того, что везёт всё остальное. Тучков.

Тучков подобрался.

— Сорок две подводы. Сколько из них сейчас в деле?

— Дюжина, — сказал он и покосился на Василису. — Ну, полторы.

— Тридцать стоят. С завтрашнего дня стоять не будут. Первая задача: развезти людей. Моих парней, мастеров, печников — по дворам, каждого к своему месту.