Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Впереди, у ворот подворья Владычного полка, ждал седой широкий человек в тёмном, по-военному простом кафтане — прямой, как копьё, с белыми усами. Увидев идущих, он не двинулся навстречу. Он стоял и смотрел, как они подходят, и по мере того как они подходили, усы его медленно расползались в стороны.

— Ну, — сказал он, когда Веверин остановился напротив. — Теперь понятно, зачем ты меня в лучший кафтан обрядил. Это чтоб я на вашем фоне совсем уж нищим не выглядел.

— Немного помогло, — сказал Веверин с ухмылкой.

— Вижу, что не помогло. — Старик хмыкнул, оглядел строй ещё раз, задержался на Гришке, и в глазах у него что-то дрогнуло. — Молодой тоже на Совет?

— Он — в первую очередь. Он у меня четвёртый раунд выигрывал.

— Наслышан. — Старик посмотрел на Гришку сверху вниз. — Боярам в глаза смотреть умеешь, воин?

— Умею, — сказал Гришка. — Они первые отводят.

Старик крякнул.

Ворота открылись изнутри — двое владычников в чёрном оглядели чёрный строй, переглянулись, и один одобрительно наклонил голову: свои по цвету.

— Наташа. — Веверин обернулся. — Спасибо. Дальше мы сами.

— Знаю. — Наталья вдруг почувствовала, что у неё щиплет в носу, и рассердилась на себя. — Идите уже. Делайте свою… своё государево что-то там.

— Придёшь завтра?

— Приду.

Тимка у ворот обернулся — последним, уже на пороге. Ничего не сказал. Только поднял руку и Наталья подняла свою.

Ворота закрылись.

Девчонки стояли на золотой пустеющей улице, и Марфа первая нарушила молчание:

— Я выхожу за кого-нибудь из них замуж, — объявила Марфа. — Мне всё равно, за которого. Наташ, у тебя который занят? Чтоб я знала.

— Марфа!

— Что — Марфа? Я практичная.

— Забирай любого, — сказала Ольга. — Кроме главного.

Сказано это было так буднично, что Наталья не сразу поняла. А когда поняла, у неё отнялся язык.

— Что? — переспросила Марфа.

— Веверин мой, — сказала Ольга. — Я решила.

Она смотрела на закрытые ворота.

— Оля, — осторожно сказала Наталья. — Ты же его сегодня второй раз в жизни видишь.

— Третий. И устала смотреть на столичных женихов, Наташа. Я знаю, как выглядит плохой шов. — Ольга повела плечом. — А это работа чистая.

— Он тебе не отрез сукна!

— Все мы отрез сукна, — сказала Ольга философски. — Вопрос, кто кроит.

Наталья открыла рот, закрыла — и посмотрела на Анну.

Анна стояла чуть в стороне и глядела на закрытые ворота. Лицо у неё было спокойное, усталое и на одно короткое мгновение совершенно беззащитное — а потом она почувствовала взгляды и выпрямилась.

— Поздно уже, — сказала она. — Едем по домам. Мне завтра на кухню с утра.

И пошла к возку первой.

Марфа посмотрела ей вслед. Потом на Ольгу. Потом на Наталью — и в кои-то веки ничего не сказала.

Ярослав маялся.

Палату на подворье монахи отдали большую, трапезную. Тут был длинный стол, тяжёлые лавки, свечи в кованых поставцах. Пятнадцать родов рассаживались по-свойски, но с оглядкой — как рассаживаются люди, которые сидели рядом на Совете, а вот за один стол попали впервые.

Разговор шёл вполголоса и весь про одно.

— … я тебе говорю: неспроста нас таких собрали, — гудел Тучков соседу. — Ты глянь по лавкам. У меня подводы. У Пенькова смола и бочки. У тебя куры. Соль вон сидит. — Он кивнул на Одоевского. — Это ж, кум, ту самую цепь обсуждать и позвал нас рыжий.

— Какой я тебе кум, — рассеянно отвечал Глебов, но по лицу было видно: про цепь он и сам додумался и теперь прикидывал, где в этой цепи его куры.

— А я слышал, — понизил голос кто-то из Ржевских, — что Соколовым он давно уже сыр поставил и колбасу. У меня детишки ее за обе щеки едят, но дорогая, зар-раза.

— А ты подешевле спроси у Святозара Игоревича.

Спрашивать у Святозара Игоревича никто не решался, но поглядывали на отца всей палатой — и Ярослав видел, что отцу это нравится. Он сидел, сложив руки на животе, со скучающим лицом человека, который знает ответ на загадку и никому не скажет.

Мещерский — сухой, желчный, сосед по Верхней волости, отец с ним лет десять вежливо здоровался и не более, — наконец не выдержал первым:

— Святозар Игоревич. Мы тут все взрослые люди. Давеча при нас покойник воскрес, бороды на кон встали, а нынче нам письма на неполный лист: пожалуйте вечером на подворье. И приехали ведь все, — он обвёл палату рукой, — все до единого, заметь. Так просвети соседей: чего ждать?

— Работы, — сказал отец. — Столько, сколько твой род ещё не работал.

— Утешил. — Мещерский пожевал губами. — А сам-то он где? Время назначил, солнце село.

— Придёт. Этот всегда приходит.

И тут за дверями стало тихо. Тишина пришла со двора.

Сначала смолк дальний говор владычников. Потом простучали шаги и стихли у самых дверей, так что стало слышно, как потрескивают свечи. Тяжёлые створки повернулись. Открывал их Савва, сам, своими руками, и Ярослав успел удивиться этому раньше, чем увидел входящих.

Гул за столом оборвался.

Ярослав знал Саню давно. Видел его в поварском кителе, в саже по локоть, с чеканом в руке. Видел в крови, в муке, в горячке работы. Он честно полагал, что удивить его этим человеком уже нельзя.

В палату входил чёрный строй.

Саня шёл первым. Чёрный костюм сидел на нём как влитой, белая рубаха резала глаз, на шее чернела маленькая наглая штука, какой Ярослав не видел ни на ком и никогда. Следом, нога в ногу, шли Матвей, Макар и Тимка. Никто их не учил так ходить, Ярослав знал это точно, а шли они как один человек, и от этого шага по хребту прошёл холодок, знакомый ему по отцовским смотрам. Рядом с Тимкой вышагивал маленький, важный Гриша.

Замыкал строй прямой седой старик в тёмном кафтане.

Вот тут Ярослав споткнулся, потому что старика он знал. И не он один.

За столом со стуком опустилась чья-то недонесённая кружка.

— Вяземский, — тихо сказал отец.

Палата смотрела. Тучков застыл с открытым ртом, да так и сидел, забыв его закрыть. Одоевский медленно приподнимался с лавки, сам того не замечая. Молодой Глебов взялся за ворот, застегнул верхнюю пуговицу, одёрнул полы. Второй Глебов покосился на брата и сделал то же самое. Пеньков убрал со столешницы чёрные от смолы пальцы и спрятал их под стол. Кто-то из Ржевских шёпотом, слышным на всю палату, спросил соседа: «Это чего у него на шее?» Сосед не ответил.

Один Мещерский не шелохнулся. Сухой