Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Ярослав опустил взгляд на собственный кафтан.

Кафтан был парадный, золотом по синему. Отец с утра велел одеться как на смотр, и Ярослав одевался с удовольствием. Теперь он сидел в этом золоте и с внезапной, совершенно мальчишеской досадой понимал, что выглядит рядом с чёрным строем, как расписной петух рядом со стаей волков.

Хочу такой же, подумал он. Костюм. Такой же. Завтра же.

Саня дошёл до головы стола и неторопливо оглядел палату.

— Господа. Все доехали, никого не ждём. Это я ценю.

Слабый смешок прошёл по лавкам и стих сам собой.

— Прежде чем сядем, познакомлю, кто не знаком. — Сашка повёл рукой, и седой старик встал с ним рядом. — Глеб Дмитриевич Вяземский. Воевода. Всю жизнь воевал для державы, теперь будет строить для нас. С этого дня всё, что у нас варится, коптится, едет по трактам и лежит в амбарах, стережёт его служба. Конвои при обозах. Посты при варницах и складах. Разъезды на дорогах.

Палата молчала один удар сердца.

Потом прорвало.

Глава 26

Прорвало их сразу, шумно и во все стороны.

Тучков вскочил первым, едва не опрокинув братьев вместе с лавкой, и заорал через весь стол, что своя стража при его подводах — это он верно расслышал? А кормить её кто станет, потому что он видел, как едят дружинники, и пусть боярин не думает, будто Тучковы такие богатые. Ржевский дёргал соседа за рукав и переспрашивал, что значит «служба». Войско настоящее, с копьями? Или как у купцов, десяток мужиков с дубьём? Молодой Глебов пытался вставить слово, но его никто не слушал.

Елизаров, сидевший по левую руку от Святозара, поперхнулся медовухой, откашлялся в кулак и сказал в пространство: «Ну ты даёшь, Александр Владимирыч». Про Вяземского я ему не сказал, и теперь он смотрел на воеводу поверх кружки с выражением купца, которому только что показали товар не по карману.

Мещерский из своего угла спросил негромко, кто за всё это заплатит. Его услышали все.

Я ждал. Котёл закипел, значит, дай пару выйти. Вяземский рядом даже не переменил позы. Святозар молчал. Гришка сидел с ним рядом, свесив ноги, и разглядывал орущих бояр с живейшим любопытством.

Пар вышел на счёт двадцать. Остался один Тучков, который обнаружил, что орёт в одиночестве, замолчал и сел.

Тогда я протянул руку назад, и Матвей вложил в неё свиток.

Я положил его на стол перед собой.

— Это устав, — сказал я.

Тишина стала другой. В ней уже никто не собирался кричать.

— Господа. Сегодня, здесь, за этим столом, мы основываем Синдикат. Слово заморское, привыкнете. — Я положил ладонь на свиток. — У нас один устав, вот он. По нему ставим дело, делим долю и спорим между собой. У нас одна казна, счёт ведёт Василиса Прокопьевна, она за этим столом единственная, кто вас всех уже посчитал. У нас своя охрана и свой воевода, вот он стоит. Торговать нашим товаром будут выборные купцы Синдиката, за процент и по уставу, и место это надо заслужить. Первого называю сейчас и это Данила Петрович Елизаров.

Елизаров поставил кружку и поднялся. Он был широк, красен и совершенно не смущён.

— Споры между собой решаем за этим столом, — продолжал я, — без княжеского суда. Перед Князем говорим одним голосом. Пятнадцать родов — будет как одна единая сила.

Я убрал руку со свитка.

— Это объявление. Теперь объясню, зачем, потому что вы, господа, думаете, что знаете. А вы не знаете.

— Мы думали, что нас торговать позвали, — сказал Тучков. Голос у него после крика сел.

— Позвали, будем торговать. Вот только давай разберёмся, чем. Что у тебя в подводах, когда идёшь торговать?

— Известно что. — Тучков пожал плечами. — Мех, воск. Мёд бочками. Пенька, если год хороший. Крица от Меркулова, он ею весь тракт завалил.

— А назад что везёшь?

— Сукно. Железо доброе, ножи, косы. Вино. Соль.

— Вот именно, — сказал я и посмотрел на них. — Вот вам вся держава в трёх словах. Продаём мех, воск и крицу. Покупаем сукно, ножи и соль. Отдаём сырьё за медяки, берём назад вещь за серебро, а вещь эта частенько из нашего же сырья, только через море съездила. — Я обвёл взглядом лавки. — И так живёте не одни вы. Так живёт Голицын с его лесами, Ратмиров со скотом, Меркулов с крицей. Разница между вами и большими родами ровно одна: у них леса больше, но продают они то же самое.

— Так, а что ж ещё продавать? — спросил Ржевский. — У меня скот. Вырастил, продал. Что с ним ещё делать?

— Спроси у соседа. — Я кивнул на Святозара. — Он один за этим столом торгует иначе. Сыром торгует, колбасой. Вы ему завидуете, я знаю, и завидуете правильно. Святозар Игоревич, сколько у тебя нынче голов?

— Триста, — сказал Святозар.

— А у Ратмирова?

— Девять сотен. Он на Совете сам хвалился.

— И кто из вас с молока богаче?

Святозар усмехнулся в бороду.

— Ратмиров молоко свиньям льёт, это он тоже при всех сказал. А у меня Демидов круг за серебро берёт и спрашивает, нельзя ли больше.

— Серебром за сыр, — повторил я. — Потому что это не сырье, а готовый продукт. У него добавленная стоимость высокая. Мы будем продавать его, а не мясо или молоко и соседи, в том числе Южане будут покупать у нас. Потому что у них такого товара не будет.

— Красиво поёшь, боярин, — сказал Мещерский. — А делать это всё кто будет? У меня две сотни душ, и все при земле.

— Самый умный вопрос за вечер. Тучков, сколько верёвки твои мужики свили за прошлый год?

Тучков наморщил лоб.

— С десяток бухт, может. Себе на упряжь.

— А на сорок две подводы сколько надо, чтобы товар упаковывать и возить?

— Много, потому покупать приходится.

— У кого?

— У кого все берут, у южан.

— Потому что твой мужик вьёт верёвку между сенокосом и жатвой. У него дома скотина, поле, семеро по лавкам, и всё это кормить с надела. Он к тебе на верёвку приходит, когда сможет, делает, что велено, и бежит домой, потому что дел полно. Мастером такой человек не станет никогда. — Я остановился напротив Тучкова. — Но если взять одного человека и поставить его делать только верёвки и канаты. Представьте, человек вьёт верёвку круглый год и больше ничего не делает, потому что семью его кормит жалованье, которое он за эту верёвку получает. Сколько сделал — столько получил.