Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Посты — ладно. Конвои — ладно. Но разъезды между узлами — это уже дозорная служба. Своя оружейня, устав и десятники. Смены, обученье, лагерь для обученья. Такое делают не телеги охранять, а строем ходить.

— Александр, — сказал он медленно. — А ну, ещё раз. Разъезды по трактам — чьи тракты?

— Государевы.

— Вот. Государевы. Охрана ходит при телеге и при амбаре, это дело купеческое, спокон веку. А дозоры на государевых трактах, лагерь, устав, две сотни строем — это, милый мой, не охрана. — Глеб Дмитриевич поставил кружку. — Это войско. Маленькое, наёмное, но войско. Я их строил, я породу знаю. Ты кому его строишь?

Сашка не отвёл глаз.

— Себе.

Пауза легла длинная.

— И Северу, — добавил он тем же ровным голосом. — Времена неспокойные, Глеб Дмитриевич. Заказчик мой где-то ходит. За рубежами тоже не тихо, вы сводки лучше меня знаете. Может выйти так, что Всеволоду однажды понадобится помощь. Я хочу, чтобы к тому дню было чем помогать.

Вот тут Глеба Дмитриевича и продрало по хребту — по-настоящему, до корней волос.

Потому что за гладкими словами: помощь, Север, неспокойные времена, он услышал то, что парень, которого хотели убить, строит силу, которая не будет зависеть ни от родов, ни от думы, ни от чьей-то милости. Строит открыто, на своём серебре, под вывеской сторожей при телегах — и вывеска даже не врёт. Просто она меньше того, что под ней.

— Князь знает? — спросил Глеб Дмитриевич тихо.

— Узнает. После вас. — Сашка качнул головой. — Без воеводы этот разговор пустой: приду к Всеволоду с одними словами — получу вопросы. Приду с вами — получу разрешение.

— А если не разрешит?

— Разрешит. Я к нему не с угрозой иду, а с готовой службой, которая ему не стоит ни гроша. Всеволод считать умеет.

Глеб Дмитриевич поднялся и прошёл к окну.

Во дворе конюх выгуливал застоявшегося коня. У поленницы лежали дрова, наколотые от скуки. Тихий двор, тихая сытая жизнь, от которой он готов был лезть на стену.

— Как оно хоть зовётся, дело твоё? — спросил он, не оборачиваясь. — Должно же войско как-то зваться.

— Синдикат.

— Слово-то какое. — Глеб Дмитриевич попробовал его на язык. — Заморское?

— Заморское.

— И что означает?

— Означает, — сказал Сашка, — силу, которая больше не даст родам делать что вздумается.

Глеб Дмитриевич постоял у окна ещё немного.

Он был старый человек и врать себе не умел давно. Предложение было безумное, опасное, из тех, за которые головы летят вместе с шапками. И он хотел его так, как не хотел ничего другого: до зуда в ладонях, до злости на собственные годы у камина.

— Жалованье воеводе какое положишь? — спросил он, оборачиваясь.

— А сколько возьмёте?

— Дорого возьму. Я один такой на всю столицу — чтоб и строить умел, и ветераны верили, и терять было нечего.

— Значит, договоримся, — сказал Сашка. — Матвей.

Матвей поднялся, раскрыл свою сумку и выложил на стол исписанные листы. Глеб Дмитриевич подошёл, глянул — и крякнул. Там было всё, посчитанное вперёд него: жалованье по чинам, кормовые, оружейная, лекарь, конюшня, лагерь. Столбцы стояли ровные, как строй на смотре.

— Это когда ж вы успели…

— В столице считали, — сказал Матвей.

— Считали они. — Глеб Дмитриевич ткнул пальцем в один из столбцов. — А это что за статья?

— Увечные, — сказал Матвей. — Полное жалованье. На посты при складах и наставниками к молодым.

Глеб Дмитриевич посмотрел на парня. Потом на Сашку. Кривой Осип вспомнился. Сотник Ерёма, если его до полудня к делу ставить, а не к чарке.

— Ладно, — сказал он и сел, придвигая листы. — Показывайте всё. С начала.

Сидели до сумерек.

Спорили про лагерь — Глеб Дмитриевич требовал ставить его за городом, у воды, и продавил. Спорили про десятников, про то, брать ли молодых или только тёртых. Про кашеваров не спорили: Сашка сказал «котёл — моя забота» таким тоном, что воевода только рукой махнул. Матвей писал, не поднимая головы, и лист за листом безумная затея обрастала цифрами, а с цифрами делалась не безумной, а просто большой.

Когда за окном посинело, Сашка поднялся.

— Начинайте завтра с утра, Глеб Дмитриевич. Список людей, кого звать первыми, — за вами. А завтра к вечеру — Совет пятнадцати родов состоится. Все главы ещё в столице. Придёте со мной.

— Это зачем ещё?

— Стоять рядом, — сказал Сашка, — когда я объявлю им, кто теперь охраняет Север.

Глеб Дмитриевич проводил их до крыльца.

В коридоре у самых дверей кабинета Катерина очень внимательно поправляла гобелен, который висел на этом месте прямо двадцать лет. На гостей она обернулась с прохладным удивлением, будто их тут не ждали, пожелала доброго пути — и Глеб Дмитриевич отметил, что взгляд её опять на мгновение запнулся о высокого парня с сумкой.

Он вернулся в дом, постоял в сенях.

Потом взял свечу и пошёл в оружейную.

Теперь — по делу.

Глава 25

За двое суток мадам Фёкла постарела на пять лет и помолодела на двадцать.

Наталья видела такое впервые: женщина не спала две ночи, голос сорвала ещё вчера, двенадцать закройщиц держались на сбитне и страхе — и при этом глаза у мадам горели, как у девки перед первым свиданием. Она летала по салону, на ходу отдавая команды, и весь салон летал вместе с ней.

— Дуняша! Нитку! Не эту, чёрную шёлковую! Где утюг⁈ Кто остудил утюг, я спрашиваю⁈

— Фёкла Игнатьевна, всё готово уже…

— Готово будет, когда я скажу «готово»!

Девчонки сидели у окна рядком, как воробьи на жерди, и ждали.

Марфа не могла молчать уже четверть часа и потому громко, на весь салон, шептала:

— А я говорю, они там уснули. Здоровые мужики одеваются дольше, чем я.

— Они не одеваются, — сказала Ольга. — Они воюют. Слышишь?

За плотной ширмой в глубине салона шла война. Оттуда доносилось сосредоточенное сопение, сдавленная ругань и спокойный голос Веверина, каким объясняют очень терпеливые люди очень простые вещи очень бестолковым ученикам.

— Петлю вниз. Вниз, Тимофей. Теперь короткий конец сквозь неё.

— Да я ж так и… Саш. Саш, она меня душит.

— Это не она. Это ты затянул сильно.

— А зачем тут вообще дырки⁈

— Не ори. Матвей, что у тебя?

— Пуговицы, — сказал голос Матвея с глубоким недоверием. — Их одиннадцать. Зачем человеку одиннадцать пуговиц?

— Затем. Застёгивай снизу вверх, нижнюю оставь.

— Почему нижнюю?

— Потому что так носят.

— Кто носит?

— Будут носить, — сказал Веверин. — Макар?

— Готово, — сказал Макар.

— Гришка?

— А я сам завязал! — Голос у Гришки звенел от гордости.