Фантастика 2026-184 - Игорь Алмазов

Затем проверил праной. Она откликнулась с той самой полусекундной задержкой, но откликнулась.

Ожог на кончиках двух пальцев, точечный, поверхностный. Мышцы предплечья свело. Сердце частое, около ста двадцати, но ритмичное, злое и целое. Дуга прошла по кисти и ушла в стену, а не через грудную клетку.

Повезло.

— Дышите, — сказал я. — Ровно.

Из подсобки выскочила Варя с фонарём:

— Что⁈ Саш, что случилось?

— Свет вырубил я. Всё живы. Принеси холодной воды в кружке и полотенце.

— Ну что я говорил? — нахмурился я, поворачиваясь к Геннадию.

Геннадий лежал на полу и смотрел в потолок.

— Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то это со мной случилось! Мой отец был прав! Я ждал этого всю жизнь!

Ох и не нравится мне всё это. Как бы снова помощь Карины Вячеславовны не понадобилась.

Глава 6

Геннадий был в порядке. Небольшой ожог на кисти, пульс в пределах нормы, отделался лёгким испугом.

— Больно где-нибудь? — спросил я.

— Нигде.

— В груди не давит?

— Нет.

— В глазах не темнело?

— Александр, — сказал Геннадий торжественно, — в глазах у меня, наоборот, посветлело.

— Это называется фотопсия, и ничего хорошего в ней нет.

Обработал ожоги на кисти, затем убрал подальше этот кипятильник, заново включил свет. Розетка в порядке, проблема была именно в нём.

Кипятильник, кстати, я осмотрел внимательно. Изоляция у провода была протёрта почти до жил и замотана синей изолентой в три слоя, причём давно. То есть он этой штукой пользовался не первый месяц и каждый раз выигрывал.

Варя принесла полотенце и пакет льда. За ней пришла Катя, и у Кати в руках был почему-то веник, видимо, схваченный просто для солидности.

— Геннадий, вы живой? — выпалила Варя.

— Не мешайте, — строго сказал Геннадий. — Это был важный опыт.

— Лёд не нужен, — сказал я. — Ожог электрический, он сухой. Полотенце давай, под руку подложу.

— Я ждал этого всю свою жизнь, — повторил тем временем Геннадий. — Это передаётся в нашей семье.

— Что передаётся?

— Восприимчивость, — сказал он. — К электричеству. Деда моего молния ударила, когда он в поле сено сгребал. Все разбежались, а он остался, грабли жалко было бросать. И он выжил. Три дня лежал, ничего не говорил. А потом стал видеть, где у людей хворь прячется.

— Как это видеть?

— Руками, — Геннадий пошевелил забинтованной кистью. — Он вёл ладонью над человеком, и там, где болит, ладонь грелась. Вся деревня к нему ходила. Отец тоже, кстати. Его в трансформаторной будке тряхануло, в семьдесят шестом, по молодости. Он в электрики пошёл, представляете? Как будто нарочно. И он погоду за сутки чуял. Ноги ломило. Я уверяю, это у нас родовое!

Я сел на табурет напротив.

Спорить с Геннадием — занятие бессмысленное, я это выяснил ещё в первый месяц знакомства. Но и молчать нельзя.

— Геннадий, — сказал я. — Про деда. Три дня не говорил — это, скорее всего, была контузия.

— А ладонь?

— А ладонь у него грелась ровно там, куда он её нёс, потому что он уже знал, где у человека болит. Он тридцать лет в деревне жил и видел этих людей каждый день. Это не мистика, скорее наблюдательность.

Геннадий подумал.

— Красиво, — признал он. — Но неубедительно.

— Теперь про отца, — сказал я. — Трансформаторная будка — это уже не бытовые двести двадцать. Это высокое напряжение, и удар оттуда редко заканчивается хорошо. То, что он вообще выжил, исключительное везение, а не наследственность. И ноги у него ломило, я вам почти гарантирую, не от погоды, а от того, что после такого удара остаются последствия в нервах и в сосудах.

— Он до восьмидесяти двух дожил.

— Значит, повезло трижды.

Геннадий сел на кушетке и свесил ноги.

— И всё-таки ты неправ, — сказал он. — Сам видел, что я что-то умею. Я людей чувствую, Александр.

Геннадий действительно попадает в точку. Не всегда. Примерно один раз из четырёх. Но одного раза из четырёх достаточно, чтобы человек уверился в своём даре, а окружающие в его репутации. Промахи никто не считает, а попадания пересказывают.

— Умеешь, — улыбнулся я. — Но больше никаких экспериментов в лавке. Тут травы, так что только пожаров нам и не хватало. Обувь нормальную носи. Кипятильник мы выкидываем. А в ближайшие сутки, если станет дурно, звони мне, в любое время. После удара током неприятности иногда приходят с опозданием.

Хотя прана уже показала мне, что всё в порядке.

— Понял, — сказал Геннадий серьёзно.

— И если хочется зарядиться, — добавил я, — пей иван-чай и ходи пешком. Час в день, быстро, до испарины.

Он встал, посмотрел на забинтованную руку и вздохнул.

— Ты, Геннадий, и без электричества неплохо работаешь, — сказал я. — Просто не рискуй собой. Лавке нужен живой талисман, а не легенда.

Он расцвёл. Слово «талисман» ему явно понравилось больше, чем всё остальное, включая молнию.

— Обещаю, — сказал он, прижав руку к груди. — Больше никакого кипятильника в кастрюле.

— Вот и славно.

— А можно я хотя бы кварц в микроволновку положу? — на всякий случай спросил он.

— Нет.

— Ясно, — он не стал спорить. — Тогда просто подзаряжу его на подоконнике.

— Подзаряжай, — вздохнул я.

Кварц на подоконнике — это солнце, стекло и тёплый камень. Совершенно безопасно, абсолютно бесполезно и человеку приятно. Из трёх свойств два меня полностью устраивают.

Геннадий был чудным человеком, и я знал это с самого начала. Но именно его чудачества и придавали нашей лавке популярности. Главное, чтобы собой так не рисковал.

Домой я пришёл в восьмом часу. Пахло курицей и картошкой.

— Слышно что-то про отравителя? — первым делом спросила Лиля.

Её очень волновал этот вопрос.

— Что-то слышно, — кивнул я. — Мальчишка, двадцать два года, исполнитель. У бабушки препарат воровал и травил. Не сам, по заказу.

— И что теперь?

— С ним должен Жаров поговорить. Выйдет на заказчика. А что с самим парнем будет — это не нам решать.

Телефон зазвонил, когда я успел съесть примерно треть. Как раз Жаров.

— Я поговорил с парнишкой, — сказал