Фантастика 2026-184 - Игорь Алмазов

протокол лаборатории на порошок, который попал ко мне незаконно. Сам порошок состоит из веществ, которые продаются свободно: кофеин, синефрин, йохимбин. Следы ацетона и хлорид-ионов — это плохое сырьё и грязная тара, нарушение технологии. Кладовщик, если его спросят, скажет, что ничего не отдавал. Мельников скажет, что помогал коллегам из личных запасов. И оба будут выглядеть убедительнее меня, потому что я — заместитель главного врача, который зачем-то полез в чужое дело.

Хорошо. Тогда думаем не про доказательства, а про людей.

Вариант первый: я его не беру. Пишу отказ, обосновываю, ссылаюсь на квалификацию. Что происходит дальше? Мельников остаётся на комбинате. Только теперь он будет знать, что зам главного врача его почему-то не пропустил, и станет осторожнее. И порошок будет тот же, а я буду сидеть в нескольких километрах и ничего не видеть. А Тарасенков просто заведёт в больницу другого человека, другим путём, потому что ему нужен не Мельников, ему нужен свой человек в моём учреждении.

Вариант второй: я его беру. Он получает трудовой договор, должностную инструкцию и подпись под ней. Всё, что он пишет, я вижу. Всё, что он делает в здравпункте, перестаёт быть частным делом комбината и становится частью деятельности учреждения, за которую отвечаю я. А значит, у меня появляется законное право туда войти, посмотреть журналы, посмотреть аптечку.

И третье. Он не циник.

Мельников сидит передо мной и с настоящей, неподдельной гордостью рассказывает, как он помогает мужикам держаться. Он бросил органику ради больной матери, шесть лет тянет пятьсот человек в одиночку и искренне считает, что порошок — это его личный вклад в здоровье района. Он не понял, что делает. Думает, что дал людям витамины, а дал полтора грамма кофеина за смену.

Его просто надо переучить. А переучить можно только того, кто сидит от тебя через коридор.

— Роман Андреевич, — сказал я и отложил ручку. — Давайте я вам сначала измерю давление.

Он засмеялся.

— Да зачем, у меня всегда высокое.

— Вот поэтому.

Он вздохнул и закатал рукав. Я принялся за измерение.

Сто шестьдесят на сто два. Пульс девяносто восемь, и не то чтобы совсем ровный.

— И часто у вас так? — спросил я.

— Да всегда, — сказал Мельников. — Это у меня семейное, у отца тоже было.

— Скорую вызываете часто?

Он посмотрел на меня внимательно.

— А вы откуда знаете?

— Я заместитель главного врача, — сказал я. — И такие вещи могу узнать легко.

— Ну… было, — сказал он. — Нервы. Часто без выходных пашу.

— Диагноз какой поставили?

— Нарушение ритма, — сказал он неохотно. — И тревожное расстройство написали. Но это ерунда, это они всегда пишут.

— Роман Андреевич, — сказал я. — Вы вот мужикам магний подбираете. А себе?

— Себе некогда.

Я собрал его бумаги.

— Документы приму, — сказал я.

— Спасибо. Александр Александрович, я правда…

— Не всё, — сказал я. — У меня есть условия. Обучение вы проходите по нашей программе. Программу составлю я. С первого числа вы ведёте документацию здравпункта по нашей форме и сдаёте мне ежемесячно. И вы становитесь на диспансерное наблюдение как сотрудник. ЭКГ, холтер, биохимия, всё как положено.

— Да зачем мне холтер…

— Затем, что я не подписываю допуск к работе человеку с давлением сто шестьдесят на сто два и неровным пульсом, — сказал я. — Вы сами предсменные осмотры проводите. Представьте, что вы сейчас на своём месте, а я к вам пришёл с такими цифрами. Вы бы меня пустили в цех?

Он помолчал.

— Не пустил бы, — признал он.

— Вот и я не пущу. Согласны?

— Согласен, — сказал Мельников и улыбнулся.

Он ушёл, а я ещё минуту сидел и смотрел на дверь. Что ж, пока всё складывается как надо.

Ольга Валерьевна Симонова пришла ко мне в десять пятнадцать

— Проходите, — сказал я.

Она села и положила передо мной результаты анализов.

Гемоглобин сто восемнадцать. Лейкоциты в норме, лимфоциты по нижней границе. СОЭ сорок два. ЛДГ четыреста восемьдесят при верхней границе двести пятьдесят. Щелочная фосфатаза повышена умеренно. Кальций нормальный, и это хорошо. Общий белок на нижней границе.

— Плохо? — спросила Ольга.

— Не плохо, — сказал я. — Ожидаемо. Это ровно то, что я предполагал во вторник.

— А что означает эта ЛДГ?

— Лактатдегидрогеназа, — сказал я. — Фермент, который есть в каждой клетке. Когда клеток делится много и они быстро гибнут, он выходит в кровь. Сам по себе он ничего не говорит. Он бывает высоким при инфаркте, при гепатите, при гемолизе, даже после хорошей тренировки. Но в вашей ситуации, вместе с СОЭ, вместе с температурой и вместе с тем, что я у вас пальпирую, он подтверждает, что процесс активный, и он системный.

— То есть это точно…

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ставлю не я. Диагноз ставит патологоанатом, который посмотрит ваш узел под микроскопом и сделает иммуногистохимию. Всё, что делаю я и вот эти бумажки, это основание для того, чтобы вас взяли без очереди. Понимаете? Я собираю вам пакет документов. Как вы собираете человеку пакет на субсидию.

Она вдруг засмеялась.

— А вот так понимаю, — сказала она. — Так гораздо понятнее, чем когда мне говорят «надо обследоваться».

— Значит, работаем. Пятница, Саратов, десять утра, второй этаж, кабинет двести четыре. Направление у вас, талон у вас, ваши анализы приложены. Мужа берите с собой, для поддержки.

— У меня нет мужа, — сказала Ольга. — Был, но мы развелись.

Автоматически подумал, что это было бы интересно знать её отцу. Но я дал слово.

— Понятно, — кивнул я. — Простите.

— Ничего, с этим поздравлять надо, — улыбнулась женщина. — Я и одна справлюсь.

Я кивнул. Всё это время сидел и держал прану выключенной. Потому что сейчас моё вмешательство ничего бы не изменило.

Ольга ещё раз поблагодарила меня и вышла.

В одиннадцать я зашёл к фтизиатру.

После потопа и моих распоряжений Марью Ильиничну перевели в кабинет с отдельным входом. Отлично.

— Александр Александрович! — сказала она. — Садитесь. Я пирог из дома принесла.

— Марья Ильинична, я на десять минут.

— Пирог с капустой, — строго сказала та. — Садитесь.

Я сел. Против пирога с капустой аргументов не нашлось.

— Хороший кабинет, — сказала она.